Витя Хлебников проходил Закон Божий в учебном заведении. Получал оценки за свои знания. Тогдашнего его отношения к предмету мы не знаем. Возможно, Витя был “слишком рассеян и смотрел лентяем”. Другое дело, усвоил ли он что-либо из преподанного. Жизнь и творения говорят определенное “да”: не убивал, не желал ни вола, ни осла ближнего своего, не крал, говорил правду, только правду, ничего кроме правды, и не поминал всуе имени Божьего .
Там, где очевидно следует это Имя, он ускользает в никакое созвучие, оставляя смысл (“многом” — “Богом” становится “многом” — “там”). Это даже и не “косое созвучие”, а точное исполнение заповеди Моисеевой: “Не произноси имени господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно”. После утверждения о тщетности вмешательства в предначертанное “там” следует заявление о намерении служить детусе обедню “как волосатый священник с длинною гривой”; завершается стихотворение темной строкой “И страшных имён мы не будем бояться”. Мы — с детусей вдвоём? или “Мы, Велимир I”? В любом случае говорится о страхе, который будет — или не будет — преодолён. Чьи это имена, такие страшные, что ещё большой вопрос, пройдет ли страх, даже если “пить голубые ручьи чистоты”, т.е. жить свято, без греха? Нам известен этот праведный страх. А имя в православии действительно не одно: Божественное Триединство, Святая Троица. Нет, вдумчивый мальчик Витя Хлебников не дремал на уроке закона божия, когда речь заходила о главном, о предназначении человека. “Господь Бог образовал на земле всех животных полевых и всех птиц небесных, и привёл к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их, и чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей.” Витя запомнил: из Ветхого Завета следует, что человеку была поручена “там” не только простая — возделывать и охранять готовый Сад — работа, но и труд изобретателя, труд высшего порядка: поименование всего живущего; и справился человек с поручением Создателя. В Начале у Бога было Слово. Но слово было и у человека, с самого его начала, в Саду Едема. Оказывается, одинокий Адам был не садовник-сторож, а изобретатель-словотворец. Это уже потом ему дали помощницу. Хороша была помощь: “путейца языка” изгнали с места работы-по-призванию. Кстати, Человек не переставал заниматься своим прямым делом до последнего. Уже слыша проклятие, он придумал ещё одно имя: “И нарек Адам имя жене своей: Ева (жизнь), ибо она стала матерью всех живущих”. — Бытие, 3:20. “И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят”. — Бытие, 3:23. Да это же великий пример стойкости и верности самому себе. Пример, достойный подражания. Гоните и проклинайте — человек создан по образу и подобию так, что должен и будет творить в последней крайности. Получается, что земное словотворчество и есть райская жизнь, райское блаженство! Нет, Витя Хлебников был “слишком рассеян и смотрел лентяем” не на всех уроках закона божия: именно он продолжил дело Адама. Потом проходили Моисея. На других, занимательных уроках, — Пифагор и Ньютон; на казенном законе божием — нелепый Моисей. Да там ли уж нелеп этот гневливый вождёк жалкого племени скитальцев? Про голос из неопалимой купины, про переход через море Чёрмное, — отбарабаним по обязанности; но заповедь — завет — закон ... У Ньютона закон, и у Моисея закон. Закон тяготения и закон поведения. Хорошо бы стать учёным, когда вырастешь. Закон Ньютона. Закон Хлебникова. Но ведь и у Моисея — закон. Он его открыл и настойчиво проводил в жизнь, уже как учёный-прикладник. Скинию оборудовал, придирался. Гневался, разбивал каменные доски закона. Снова высекал: кратче, внятнее векам. Ни у Авраама, ни у других патриархов никаких досок с буквами не было. Не было науки, одно устное предание. Наука была у египтян, у халдеев. Вот где наука: свитки папируса, кожи, глиняные доски. У них учился тот же Пифагор. Моисей — ни у кого не учился. Свою науку поведения, этот самый закон божий на скучном уроке, он создал самостоятельно. По поручению господа Бога, имя которого опасно произносить всуе. Вот опять Ньютон, сэр Исаак Ньютон, — сам он открыл уймищу своих законов? Учителя говорят: конечно сам. Ничего подобного, говорит сэр Исаак. Оказывается, главным трудом, итогом всей жизни в науке он считал свои толкования “Откровения Иоанна Богослова”. Современники сэра Исаака говорят, что благоговение учёного перед Всевышним Творцом и Мироправителем было таково, что он снимал головной убор всякий раз, когда нужно было произносить Имя Божие. Сэр Исаак с гордостью отчитался на старости лет: прожил целомудренно, не уронив на землю ни капли семени своего. Современник Вити Хлебникова Эйнштейн был верующим. Шутливый тон его высказываний о Боге дела не меняет. Зато не шутил другой современник, Иван Петрович Павлов. Тот вообще без молитвы за стол не садился. За обеденный стол: пища не пойдет впрок без молитвы. Какие шутки. Так и пропадет зря, как у собаки с резаным горлом. Редко, но с великим удовольствием узнаём о духовном строе великанов мысли прошлых веков. Либих, знаменитый естествоиспытатель, говорит в одном из своих писем: “Мир — история всемогущества и мудрости бесконечно-высокого божественного Существа. Познание природы — путь к благоговению перед Творцом; оно дает истинное средство к созерцанию величия Божия.” “И я, подобно Моисею, видел Бога! — восклицал Линней, восхищаясь своими ботаническими открытиями. — Я видел Его — и онемел от удивления; я видел следы стоп Его в дела творения, и в самых малейших, ничтожными кажущихся, вещах — какое вижу всемогущество, какую мудрость, сколько невыразимого совершенства!” Кеплер заключает свое сочинение о гармонии миров следующими словами: “Благодарю Тебя, Создатель и Бог мой, за то, что ты даровал мне эту радость о творении Твоем, это восхищение делами рук Твоих! Я открыл величие дел Твоих людям, насколько мог мой конечный дух постигнуть Твою бесконечность. Если я сказал что-нибудь недостойное Тебя, то прости меня милостиво.” В третьем лице, “О себе", Кеплер пишет: “Что же касается существа дела, то он действительно набожен до суеверия ‹...› огорчался, что ему, поскольку жизнь его уже запятнана грехом, не суждено стать пророком; за каждый проступок налагал на себя епитимью ‹...› Обычно епитимья сводилась к повторению какой-нибудь заповеди. Если вечером, утомлённый, он засыпал, не успев произнести вечерюю молитву, то на рассвете он присоединял её к утренней молитве. Он взял за правило просить Бога лишь о самом большом и лучшем с тем, чтобы Бог, проявив себя во временной помощи, позволил ему уверовать в вечную помощь.” Почему Муса, а не Моисей? Потому что правоверных гораздо больше, чем нас, православных. “Муса” чаще на устах. Пусть будет Муса — не до пререканий. Ныне и у правоверных, и у православных один общий враг: новое язычество, многобожие. Оно рядится в ветхие рубища, и только на “высшей ступени посвящения”, наконец, откроется “Истина”, что нáбольший наставник — и есть Бог. А этих нáбольших уже не счесть, тьма-тьмущая. Есть даже Матерь мира Елена Рерих. Оправдание делами. Какими делами? Делом считают саму работу или её итог, когда сделана. “Займись делом, — говорят в субботу, — сходи выхлопай ковёр!” Но победи моисеево учение, не будь Нового Завета, “делом” называлось бы одно, только одно: строгое исполнение этого учения, этого закона. Моисееву закону можно не верить, но не будешь исполнять — плохо придётся. Могут камнями забить. У Иисуса Христа нет никакого учения, никакого закона, кроме любви. Будда оставил три корзины свитков. Иисус оставил Самого Себя. Тщетно рубили дровосеки древо позора, — остался жив, воскрес. И никакого закона, кроме любви. Полюби Его, узри, — и ты христианин. Это и есть дело; прочее — слова. Пифагор проповедовал заёмное учение о переселении душ, об обмене телами. Это учение — победит, победа его не за горами. Мы, верующие, что жизнь даётся один раз, потом смерть и суд, — проиграем. Православная церковь учит: нас уничтожат слуги противо-Христа. Но эта победа будет мнимая, как “двоичный корень из нет-единицы”. Велимир требует веры в его закон. В письме В. В. Хлебниковой из Энзели 14.04.21 г. читаем: “После походившей на Нерчинские рудники зимы в Баку, когда я всё-таки добился своего: нашел великий закон времени, под которым подписываюсь всем своим прошлым и будущим, а для этого я перечислил все войны земного шара, в который я верю и заставляю верить других.” Он знал, что дело стоит крепче всего на крови. Кровью войн доказывал истинность своего закона. Конечно, сам кровь не лил и не собирался этого делать. Стать правителем было мерзко, поэтому и невозможно: ты убьёшь, потому что тебя хотят убить. Далее читаем: “Персам я сказал, что я русский пророк.” Нигде и никогда во всей жизни Велимира мы не находим ни слова вранья. Может быть, он и пожелал-таки жены ближнего своего, но лжесвидетельства — не найдём. Правда, одна только правда. И персам Он сказал — правду. Если бы считал себя богом — так бы и представился: “Ана-л-Хакк!” Русский пророк. Словотворец Адам в Коране назван пророком. Пророк закона времени. Доски Судьбы. Скрижали. Новый Моисей. Муса. Моисей XX столетия — и только? Доволен был бы Велимир таким сравнением? Нет, конечно. А кем — хотел, коли ветхие пророки не годятся? Хотел “Взлететь в страну из серебра, стать звонким вестником добра.” Но вот же они, вестники добра: Матфей, Марк, Лука, Иоанн, Павел. Ведь Евангелие переводится “Добрая (благая) весть”.