М.В. Акимова

Joseba Eskubi (b. 1967, lives and works in Bilbao, Spain). Sin título. Digital. 2015


Стихотворение В. Хлебникова «Огнивом-сечивом высек я мир...»:

к понятию мотивированности знака в русском авангарде



же первые интерпретаторы творчества Хлебникова, начиная с Р.О. Якобсона и Г.О. Винокура, находили возможным объяснять его обращение со словом стремлением преодолеть условность связи между значением и выражением, — ту конвенциональность, которая наблюдается в структуре слова как знака естественного языка. Такая трактовка сама по себе могла приводить к самым разным выводам, например, к убеждению в десемиотизации, и следовательно, к разрушению слова и вообще языка под пером Хлебникова (Гофман 1936, 236–237; Винокур 1990, 35–36; 252; Шапир 1990, 362–363, 364 примеч. 5, 365 примеч. 14; ср. Григорьев 1983, 49–50; 1986, 44 примеч. 9); или к констатации языковедческих прозрений поэта, интуитивно открывшего в языке то, о чём только через десятки лет всерьёз задумаются учёные (Панов 1971; Григорьев 1983, 26, 43; Григорьев 1986, 35–36, 94, 169, 172; Перцова 1995, 38–40, 44–46, 51–53, 56; ср. Гофман 1936, 214–218; Ревзин 1977, 215–217, 219; Vroon 1983, 9); или, наконец, к мысли о том, что в поэзии Хлебникова не только значение слова оказывается заново мотивированным — говорят о тотальной осмысленности формы его творений (Иванов 1967, 171). Характерно в этом плане сочувственное цитирование Х. Бараном В.Н. Турбина:

     Уверения в понятности Хлебникова, указания на то, что он делал содержательным, значительным решительно все элементы поэтического языка вплоть до отдельных фонем, стали сегодня таким же трюизмом, как и сетования на непонятность.
(Баран 2000, 552)

Хлебниковеды хорошо знают, что такой, в основе своей семиотический подход к текстам поэта действительно помогает их понять достаточно адекватно. Но чувствуется потребность, как обычно, в комментарии. Насколько созвучно идеям самого Хлебникова толковать его отношение к слову как борьбу с произвольностью знака? Как далеко здесь наш метаязык отстоит от языка-объекта? Предметом комментирования должно стать, таким образом и в том числе, словоупотребление поэта, как известно, весьма склонного к “теоретизму”, автоэкспликации и самопереводу (см. об этом: Шапир 1990, 281, 365 примеч. 20; 2000, 349, 813 примеч. 9).

Мы уже как будто привыкли смотреть на Хлебникова глазами людей, усвоивших аксиомы Ф. де Соссюра о природе словесного знака как непреложную истину. Эта истина заключается в том, что в структуре слова связь между означающим и означаемым ничем не мотивирована, чисто условна.1 Именно отзвуки идей де Соссюра различимы в трактовке Хлебникова его современниками: и Р.О. Якобсоном (ср. Якобсон 1921, 10, 41), и Г.О. Винокуром, и В.А. Гофманом (1936, 197–198), и даже Маяковским.2 Однако в 1908 г., когда Хлебников „уже располагал некоторой исходной системой словотворческих идей как фундаментом всей своей дальнейшей экспериментальной практики” (Григорьев 1986, 86), теория языка Ф. де Соссюра ещё не была известна в России: его «Курс» только в Лозанне был издан в 1916 г. Поэтому, например, закон забвения происхождения словесной глыбы и равенства сложной составной словесной глыбы изначальному словесному “наделу” (Григорьев 1986, 89; цитируется рукопись Хлебникова) находится вне пределов соссюрианских представлений. В момент формулировки этого закона он не звучал ни согласно, ни полемично по отношению к идеям де Соссюра; лишь теперь, a posteriori, в этом правиле словотворчества усматривают протест поэта против так называемого опрощения, того явления, которое описывал в России В.А. Богородицкий и к осознанию которого в Европе пришел де Соссюр (и может быть, не без влияния Казанской лингвистической школы, см.: Слюсарева 1975, 41 сл.; Григорьев 1986, 89). Принцип возвращения первоначальных смысловых наделов был развит Хлебниковым в статье «Наша основа» (см.: Григорьев 1986, 89). Но эта статья датируется маем 1919 г., когда Хлебников уже мог познакомиться с «Курсом общей лингвистики» хотя бы по рассказам друзей, О.М. Брика и Р.О. Якобсона, членов Московского Лингвистического Кружка, который проявлял живой интерес к наследию женевского языковеда.3 В этой работе Хлебников писал:


     Словотворчество — враг книжного окаменения языка ‹...› Новое слово не только должно быть названо, но и быть направленным к называемой вещи ‹...› языководство дает право населить новой жизнью, вымершими или несуществующими словами, оскудевшие волны языка. Верим, они снова заиграют жизнью, как в первые дни творения.
(Хлебников 1986, 627)

В этой фразе идея мотивированности слова выражена достаточно смутно — гораздо явственнее слышен гумбольдтианский, романтический, поддержанный формалистами Опояза протест против омертвения слова, желание создать новое и возродить старое, обветшавшее.4 Однако далее в «Нашей основе» Хлебников выступает уже, очень вероятно, как человек, знакомый с учением де Соссюра, и парадоксальная близость их положений уже отмечалась в литературе (см., например: Vroon 1983, 13–14, ср. 10). Точками пересечения служат и представление о языке как об игре (у Хлебникова — в куклы, у де Соссюра — в шахматы), и понимание условности игровых фигур-слов, разделяемое лишь членами данного языкового сообщества. Ср.:


     Значение слов естественного, бытового языка нам понятно. Как мальчик во время игры может вообразить, что тот стул, на котором он сидит, есть настоящий, кровный конь, и стул на время игры заменит ему коня, так и во время устной и письменной речи маленькое слово солнце в условном мире людского разговора заменит прекрасную, величественную звезду. ‹...› Но это равенство условно: если настоящее исчезнет, а останется только слово солнце, то ведь оно не сможет сиять на небе и согревать землю, земля замерзнет, обратится в снежок в кулаке мирового пространства. ‹...› Отсюда понимание языка, как игры в куклы; в ней из тряпочек звука сшиты куклы для всех вещей мира. Люди, говорящие на одном языке, — участники этой игры. Для людей, говорящих на другом языке, такие звуковые куклы — просто собрание звуковых тряпочек. Итак, слово — звуковая кукла, словарь — собрание игрушек.
(Хлебников 1933, 234)5

и рассуждения Ф. де Соссюра:

     ‹...› по отношению к изображаемой им идее означающее представляется свободно выбранным ‹...›; нет ведь никаких мотивов предпочитать одно из следующего ряда слов: sœur — Schwester — сестра, или bœuf — Ochs — бык и т.п.; ‹...› знак произволен, он не знает другого закона кроме закона традиции, и только потому он может быть произвольным, что опирается на традицию; Язык ‹...› ничем не ограничен в выборе своих средств, ибо нельзя себе представить, что могло б воспрепятствовать ассоциации какой угодно идеи с любым рядом звуков; ‹...› произвольность его знаков теоретически обосновывает свободу устанавливать любое отношение между звуковым материалом и идеями; Может показаться, что язык, поскольку он определяется произвольностью языкового знака, представляет собою свободную систему, организуемую по усмотрению, зависящую исключительно от принципа рациональности.
(Соссюр 1933, 81; 83; 85; 86; о шахматах см.: Там же, 45, 94–95, 111)

Правомерно устанавливать также генетическую связь между учением де Соссюра о соотносительной ценности (valeur) элементов языка и следующим рассуждением Хлебникова из воззвания «Художники мира!» (1919):


     Когда-то ‹...› слова ‹...› объединили людей ‹...› в один разумный мир, союз меняющих ценности рассудка на одни и те же меновые звуки. ‹...› Теперь они, изменив своему прошлому, служат делу вражды и, как своеобразные меновые звуки для обмена рассудочными товарами, разделили многоязыкое человечество на станы таможенной борьбы, на ряд словесных рынков, за пределами которого данный язык не имеет хождения. (Хлебников 1933, 216)

Если считать, что Хлебникова в этих рассуждениях вдохновил де Соссюр, то надо признать, что он его сильно упростил, что неизбежно привело к искажению мысли лингвиста. Однако это не отменяет сопоставления как такового.

На мой взгляд, знакомство Хлебникова с книгой де Соссюра не могло существенно изменить его собственную концепцию поэтического слова, слова вне быта и жизненных польз. Часть этих представлений — о непосредственной, естественной связи между словом и значением — может быть лучше понята, если усматривать её истоки в учении о внутренней форме слова В. Гумбольдта, А.А. Потебни, а также, может быть, А. Марти. Надо сказать, что рецепция Хлебниковым психологического понимания структуры слова, его генезиса и эволюции уже привлекала внимание филологов (см.: Гофман 1936, 196). В частности, В. Вестстейн указывал на зависимость теории и практики Хлебникова от Потебни как раз в том пункте, который касается органичной связи между звуком и смыслом в слове (см.: Weststeijn 1983, 4–6, 14–20, 23–24, 37). Мне остаётся только согласиться с этим и напомнить ещё об одной развитой теории внутренней формы слова, ни в коей мере не настаивая на знакомстве с ней Хлебникова. Я имею в виду теорию А. Марти, которую творчество поэта иллюстрирует не хуже, чем взгляды Потебни.6

Философия innere Sprachform у Марти отличается от всех непосредственно предшествующих ей психологических теорий (Гумбольдта, Вундта, Штейнталя), прежде всего, тем, что он отделил внутреннюю форму от значения и, соответственно, этимологию от семантики. „“Внутренняя форма”, или этимон выражения, — писал Марти в третьей статье из серии «О бессубъектных предложениях и об отношении грамматики к логике и психологии» [«Über Subjektlose Sätze und das Verhältnis der Grammatik zu Logik und Psychologie» (1884)], — это  представление, которое служит в качестве ассоциативной связи  между внешне воспринимаемыми знаками и их значением, т.е. психическим содержанием, которое оно пробуждает в собеседнике” (Marty 1918, 67; другие определения см.: Funke 1924, 2, 3, 18, 25, 26 und Anm. 4, 27). Марти часто повторял, что внутренняя форма никоим образом не принадлежит значению — это „сопутствующее представление” (Nebenvorstellung), которое выполняет, по крайней мере, две функции, — во-первых, помогать, посредничать пониманию и, во-вторых, быть украшением речи (см. Marty 1918, 64–68, 217–218). Что такое сопутствующее представление, легче всего понять, полагал Марти, на примере тропов. Так, в метафоре мы сталкиваемся не с главным представлением, связанным со смыслом слова, а с каким-то другим, с его эрзацем, эквивалентом (Marty 1918, 64–65; см. также: Марти 2004, 138–168 (145); Funke 1924, 27). Это и есть аналог внутренней формы, лишь косвенно связанной с содержанием высказывания, „не обозначаемое, но знак, такой же, как и звук” (цит. по: Funke 1924, 27). Прибегать к Nebenvorstellungen как к средству выражения свойственно в большей степени поэзии, чем прозе (см. Marty 1918, 65–66). Там внутренняя форма, будучи образом, привлечённым при помощи метафоры, метонимии или синекдохи, служит эстетическим целям и одновременно раскрывает самую сущность поэтического видения и выражения.

С учением о структуре слова у Потебни и Марти можно сопоставить следующие высказывания Хлебникова:


(1) „Отныне произведение могло состоять из  одного слова  и лишь умелым изменением его достигалась полнота и выразительность художественного образа” («Слово как таковое», ‹1913›, подпись: А. Крученых, В. Хлебников; Хлебников 1933, 247).

(2) ‹...› кроме языка слов, есть немой язык понятий из единиц ума (ткань понятий, управляющая первым). ‹...› мы говорим и открываем особую природу заглавного звука, звука имени, независимую от смысла слова, присваивая ей имя провода судьбы.

В первой согласной мы видим носителя судьбы и путь для воль, придавая ей роковой смысл. ‹...›

Следовательно, слово имеет тройственную природу: слуха, ума и пути для рока. ‹...› Помимо звуко-листьев и корне-мысла в словах (через передний звук) проходит нить судьбы и, следовательно у него трубчатое строение. («‹Неизданная статья›», ‹1913›; Хлебников 1933, 188–189).

(3) Художественный прием давать понятию, заключенному в одном корне, очертания слова другого корня. Чем первому дается образ, лик второго (из рукописи „одной из словотворческих вещей” 1908 г., Харджиев, Тренин 1970, 100).

(4) ‹...› каждый согласный звук скрывает за собой некоторый образ и есть имя («Наша основа», 1919; Хлебников 1933, 237; приводилось В. Вестстейном в подтверждение потебнианства Хлебникова, см.: Weststeijn 1983, 23).


Пониманию innere Sprachform у Потебни и Марти, таким образом, не противоречат две тенденции, определяющие словотворчество Хлебникова. 1) Стремление увидеть в слове сегменты, мотивирующие, то есть создающие смысл целого слова, а если их нет, то создать их для существующих слов, а несуществующие — слепить из опять-таки значимых элементов. В результате в каждом слове вспыхнет „внутренняя форма” — и в смысле Потебни, как „знак значения”, „ближайший этимон” выражения, и в современном лингвистическом смысле, как производная основа. 2) „Воля к метафоре”, создание метафор в общем русле творчества слов, ибо где как не в метафоре наше понимание фигуры, весь эстетический эффект зависит именно от того, способны ли мы будем разложить её на два образа, развернуть в сравнение и тем самым логически объяснить её возникновение? Метафора и другие базирующиеся на сравнении тропы — яркие образцы мотивированного знака, слова с явственно ощущаемой внутренней формой, отсюда и особая забота о них у Хлебникова.

Я остановлюсь на особом типе хлебниковских слов — ещё не метафор, уже не сравнений, — и попытаюсь на примере одного стихотворения показать, какую роль их „внутренняя форма” играет в общем сюжете.


Огнивом-сечивом высек я мир,
И зыбку-улыбку к устам я поднес,
И куревом-маревом дол озарил,
И сладкую дымность о бывшем вознес.
7
1907

Это слова типа неженки-беженки | времыши-камыши | мыслево-кружево или огниво-сечиво, как в разбираемом стихотворении. Подобным словообразованиям уделялось не так много внимания в велимироведении, может быть, потому, что в них, на первый взгляд, нет ничего специфически хлебниковского: они соотносимы либо с приложениями, либо с довольно регулярным и продуктивным в языке типом словообразования путём сложения целых основ или слов. Р. Вроон и В.П. Григорьев посвятили им по страничке в своих систематических описаниях морфологических типов неологизмов поэта (см.: Vroon 1983, 77–78; Григорьев 1986, 157), в «Словаре неологизмов Велимира Хлебникова» они отсутствуют вовсе.8 Вроон пишет, что значение их чуть больше, чем сумма значений двух элементов, что иногда в них входят метафоры или сравнения и что ведущую роль в их конструкции играют амплификация и парономасия (Vroon 1983, 77–78, ср. Якобсон 1921, 48).

Всё это справедливо и по отношению ко всем трём двойственным словам в избранном для анализа тексте, но для них одной только характеристики Вроона недостаточно. Действительно, их можно рассматривать как сравнения: огниво как сечиво, зыбка как улыбка, курево как марево. Но это не обычные сравнения. Их своеобразие в том, что мы не можем с уверенностью сказать, чтó здесь основной образ, а что — дополнительный. Что с чем сравнивается? Курево с маревом или марево с куревом? Колебания возникают в силу сочинительной связи, которая образуется между членами словосочетания. Подсказку даёт, к счастью, сам автор. На листе, где он записал стихотворение «За порохом-облаком ворог идет, / Из города-волода ковы несет...», где используются те же самые слова, „имеется пояснение: Красота смены двух подобнозвучных слов, из коих первое — название, второе — образ: город — сполох (стекло и камень)” (Хлебников 2000, 456; ср. Григорьев 1986, 93). Скоро мы увидим, что это верно и для нашего текста. А пока вспомним высказывание Хлебникова, помеченное цифрой (3). Его обычно относят к образованиям вроде соноги- | -мечтоги (ср. чертоги) | песнязь (ср. князь) | младуга | волитва (Григорьев 1986, 93–96). Но его можно распространить и, скажем, на огниво-сечиво: здесь понятие, заключенное в ‹...› корне сеч-, приобретает очертание слова ‘огниво’ (даром, что оно тут же присутствует — весьма характерная для Хлебникова манера сразу же раскрывать мотивацию). Да и понятия, заключённые в корнях любых рифмующих слов, непременно приобретают очертания своих пар! Интересно к нашему случаю отнести и запись Хлебникова, которую он делает „в поисках принципов “строения понятий”“: быть в одном месте и в одно время (цит. по: Григорьев 1986, 96). Григорьев полагает, что это сказано „о словах типа волитва | Делес | мирожки | небедь | бух | звучей | чайны | нежчина ‹...› В таких неологизмах в той или иной мере присутствует семантика образца, ср.: молитва, Велес, пирожки, лебедь, дух, ручей, тайны, мужчина” (1986, 96). Мне кажется, что Хлебников мог иметь в виду и композиты типа времыши-камыши или зыбка-улыбка: здесь оба понятия тоже находятся в одном месте (синтаксическая позиция) и в одно время (в одном слове).

Сечиво — слово редкое, но его трудно квалифицировать как неологизм: оно зафиксировано в словаре И. И. Срезневского, в словаре В.И. Даля. „Cѣчиво — сѣкира, топоръ” (Срезневский 1903, стб. 905). Однако мотивация его дана тут же: ‹...› сечивом высек ‹...›. Одновременно мотивируется и весь композит: огниво названо сечивом, потому что им тоже высекают. На фоне других хлебниковских слов-приложений, созданных в то же время (1907–1908): мыслево-кружево | кружево-тужево | города-волода | времыши-камыши | соноги-мечтоги | старуха-веруха | радуха-родуха, — и элемент сечиво выглядит псевдонеологизмом. Тем самым оправдывается давнее наблюдение М.В. Панова, что у Хлебникова „обычные, ходовые слова осмысливаются как неологизмы” (Панов 1971, 176). Во всяком случае, в общее описание хлебниковских слов-приложений я бы добавила и этот признак: их части тоже могут быть неологизмами.

Сечиво как отглагольное образование, означающее орудие действия, названного корнем, могло привлечь Хлебникова своей морфологической маргинальностью: оно находится на грани допустимого языком значения суффикса -ев(о)/-ив(о). Аналогом может служить едва ли не единственное слово: топливо “то, чем топят”. Обычно этот суффикс образует от глаголов имена со значением результата действия (крошево, варево, жарево), либо объекта действия (курево “то, что курят”, жниво “то, что жнут”; Панов 1971, 171). В нашем стихотворении этот суффикс стал едва ли не “главным героем”: здесь присутствуют и отглагольные, и отыменные производные на -ив(о)/ев(о), так что возникает впечатление, что Хлебников перебирает разные значения аффикса, в том числе трудно определимые в узусе (марево, огниво). Однако собственное понимание Хлебниковым того, как устроено слово огниво, в некоторой степени породило если не всё стихотворение, то, завязку — уж точно, ср. две его черновые записи: Есть красивое слово огниво. Огниво взял в руки и назвал: вселенниво (Хлебников 2000, 456); Зливо — то, чѣмъ рождаютъ (высѣкаютъ) злобу (Хлебников 1914, 51). Огнивом-сечивом высек я мир, то есть мир-вселенную, а вселенниво есть то, чем “рождают” вселенную; в стихотворении это огниво-сечиво. Итак, вселенниво и есть общее значение композита, которое, и правда, по словам Р. Вроона, оказалось „чуть больше” значения своих компонентов.

Первая строка сообщает, что некто (я) высек огнивом мир, как огонь. Первая часть композита ведёт к утверждению: я высек огнивом огонь. Вторая часть композита и связанная с ним метафора мир начинает другое сообщение: некто (я) высек мир, то есть создал его, сработал топором или резцом, как скульптор. Та же двухлинейность развёртывается и во второй строке. На первом плане сообщение: я поднёс к устам зыбку. Неужели поэт говорит о приспособлении для укачивания младенцев? Конечно, нет. Речь идет о синониме зыбки/колыбельки — о люльке, но не в значении ‘колыбель, зыбка’, а в значении ‘трубка для курения табаку’. Хлебников хочет, чтобы зыбка тоже означала ‘трубку’. Почему бы и нет? Если люлькой называют трубку и люлькой же называют зыбку, то можно трубку назвать зыбкой. Так возникает метонимия и одновременно разрушается конвенциональность знака. Внутренней формой, ассоциативным звеном является не названный здесь самый звуковой комплекс люлька, вызывающий представления как о трубке, так и о зыбке. Таким образом, во второй строке говорится: ‘я поднёс к устам трубку’ (это прямой план высказывания) и ‘я улыбнулся’ с овеществлением понятия ‘улыбка’ (это образный план, продолжающий рассказ о сотворении мира).

Картина, нарисованная автором в первых двух строках, а также стилистические приёмы в них заставляют вспомнить о двух писателях, немаловажных для Хлебникова. В слове зыбка содержится характерная для него игра на омонимах (см.: Якобсон 1921, 57; Гофман 1936, 213–214, 230–233; Перцова 1995, 38–39). Люлька в значении ‘трубка’ имеет в словарях пометы юж. запд. кур. тмб. (Даль 1905, стб. 732) или обл. (ССРЛЯ, стб. 448). Гораздо существеннее, что это ещё и украинское слово (персидского происхождения). Как стихотворные размеры имеют свои ореолы, так и данное слово помнит свою историю: это творчество Гоголя. Люлька входит в словарик украинизмов, предпосланный Гоголем изданию «Вечеров на хуторе близ Диканьки», это неотъемлемая принадлежность казака. Люлька появляется у Гоголя в кульминационные моменты повествования. Такова её роль в финале «Тараса Бульбы»: подобрав свою люльку, Тарас взошёл на костер и тоже озарил собою весь дол, уподобившись жертве, которую, скорее всего, творит и герой хлебниковского стихотворения. Интересно для нас развивается мотив курения и образ люльки в «Майской ночи, или Утопленнице». Один из колоритных персонажей этой повести — винокур, который производит всё время только два основных действия: курит люльку и хохочет.


Подъ самымъ покутомъ, на почетномъ мѣстѣ, сидѣлъ гость — низенькой толстенькой человѣчекъ съ маленькими, вѣчно смѣющимися глазками, въ которыхъ, кажется, написано было то удовольствiе, съ какимъ курилъ онъ свою коротенькую люльку, поминутно сплевывая и придавливая пальцомъ вылезавшiй изъ нее, превращенный въ золу табакъ. Облака дыма быстро разростались надъ нимъ, одѣвая его въ сизый туманъ. Казалось, будто широкая труба съ какой нибудь винокурни, наскуча сидѣть на своей крышѣ, задумала прогуляться и чинно усѣлась за столомъ въ хатѣ Головы. Подъ носомъ торчали у него коротенькiе и густые усы; но они такъ неясно мелькали сквозь табачную атмосферу, что казались мышью, которую винокуръ поймалъ и держалъ во рту своемъ, подрывая монополiю амбарнаго кота. ‹...›

„Когда Богъ поможетъ, то сею осенью можетъ и закуримъ. ‹...›” По произнесенiи сихъ словъ, глазки винокура пропали; вмѣсто ихъ протянулись лучи до самыхъ ушей; все туловище стало колебаться отъ смѣха, и веселыя губы, оставили на мгновенiе дымившуюся люльку.
(Гоголь 1831, 162–163, 164)

Вспомним теперь зыбку-улыбку в разбираемом стихотворении и заметим, что есть что-то общее в том, что у Гоголя губы существуют отдельно от лица и от человека, а у Хлебникова — улыбка отдельно от губ. Развитие действия приводит к тому, что люлька превращается в магическое орудие, когда персонажи приняли родственницу сельского головы за ведьму и решили извести ее огнем:


„Стой!” закричалъ дикимъ голосомъ Голова и захлопнулъ за нею дверь. „Господа! это сатана!” продолжалъ онъ. „Огня! живѣе огня! Не пожалѣю казенной хаты! Зажигай ее, зажигай, чтобы и костей чортовыхъ не осталось на землѣ!” Свояченица въ ужасѣ кричала, слыша за дверью грозное опредѣленiе. „Что вы братцы!” говорилъ винокуръ: „слава Богу, волосы у васъ чуть не въ снѣгу, а до сихъ поръ ума не нажили: отъ простаго огня вѣдьма не загорится! Только огонь изъ люльки можетъ зажечь оборотня. Постойте, я сей часъ все улажу!” Сказавши это, высыпалъ онъ горячую золу изъ трубки въ пукъ соломы и началъ раздувать ее.
(Гоголь 1831, 183–184)

Эта история помогает лучше понять стихотворение Хлебникова, потому что ведь и в нём герой курит отнюдь не простую трубку. В его руках трубка, которая создаёт мир, трубка мира. «Трубкой мира» называется первая глава «Песни о Гайавате» (1855) Г. Лонгфелло в переводе Бунина (1896).


От утеса взявши камень,
Он слепил из камня трубку
И на ней фигуры сделал.
‹...›
Трубку он набил корою,
Красной, ивовой корою,
И дохнул на лес соседний.
От дыханья ветви шумно
Закачались и, столкнувшись,
Ярким пламенем зажглися;
И, на горных высях стоя,
Закурил Владыка Жизни
Трубку Мира, созывая
Все народы к совещанью.

Дым струился тихо, тихо
В блеске солнечного утра:
Прежде — темною полоской,
После — гуще, синим паром,
Забелел в лугах клубами,
Как зимой вершины леса,
Плыл все выше, выше, выше, —
Наконец коснулся неба
И волнами в сводах неба
Раскатился над землею.

Известно, что «Песнь о Гайавате» была весьма значимым для Хлебникова произведением: он и сам упоминал об этом в статье «О расширении пределов русской словесности» (оп. 1913, см.: Хлебников 1940, 343), и исследователи уже находили соответствия между текстами двух поэтов (см.: Чуковский 1914, 143–144; Гаспаров 2000, 289, 807 примеч. 6). Это, по всей видимости, ещё одна реминисценция, убеждающая нас в мифологическом характере сюжета миниатюры Хлебникова, дающая нам дополнительные основания видеть в герое демиурга.

Третья строка прозрачнее первых двух и понятнее с учётом отсылок к Гоголю и Лонгфелло. На предметном уровне сказано ‘я куревом озарил дол’, с привлечением оксюморона и с окказиональной семантикой у курева: это не только то, что курят, например, табак, но и процесс курения. На образном уровне — ‘я маревом озарил дол’: оксюморон исчезает, возникает что-то вроде перифразы, подразумевающей привнесение в мир света.

В четвёртой строке видимого разграничения обеих интриг нет, потому что нет и сложных слов, тем удобнее Хлебникову слить два плана выражения: прямой, сниженный, бытовой и переносный, возвышенный, образный, мифологический. Однако последнюю строчку невозможно воспринять однолинейно. Она построена на анаколуфе (синтаксической неправильности: дымность о бывшем) и солецизме (можно вознести ‘поднять’ дым, но не дымность). Думается, что эта неправильность скрывает грамматически корректное и семантически недостающее здесь выражение (ср. о других случаях неназванных понятий у Хлебникова: Перцова 1995, 35–36). Я не знаю, что это за неназванные слова. Теоретически это может быть, например, *вознес голос, мольбу или, не со столь резким анаколуфом, как у Хлебникова, *думу о бывшем. Последний вариант даже предпочтительнее, потому что он связан паронимической аттракцией с корнем дым и сочетается с прилагательным сладкий (возможны сладкие думы). Ср. также: В думком мареве о боге ‹...› («Неголи легких дум...», 1907, 1914), где марево о боге так же плохо сочетаются, как и дымность о бывшем, однако корень подходящего существительного (думы о боге) всё же присутствует, но в составе прилагательного. Кроме того, человек, курящий трубку, — это явно образ размышляющего, думающего человека. Ср. автопризнание в «Свояси»: «Девий бог» ‹писал› без малейшей поправки в течение 12 часов письма, с утра до вечера. Курил и пил крепкий чай. Лихорадочно писал (Хлебников 1930, 9). Но и мольба неплохой претендент на то, чтобы досказать затаённое, поскольку молитва самым прямым образом связана с дымом, с жертвенным курением. Наконец, синтаксическую погрешность можно было бы исправить заменой предлога: *И сладкую дымность над бывшим вознёс, — и тем самым вскрыть ещё один смысл, который так или иначе прочитывается. Во всяком случае, один немецкий перевод, в целом далеко не идеальный, любопытно передаёт эту особенность оригинала благодаря многозначности предлога über [‘о(б); над’], ср.: „‹...› Und eine süße Rauchigkeit hob ich über das Vergangene” (Ziegler 1985, 237).

В общем, в последней строке содержится тайна, которую Хлебников так любил. По свидетельству Б.П. Денике, поэт говорил в 1913 г.: Слова особенно сильны, когда они имеют два смысла, когда они живые глаза для тайны и через слюду обыденного смысла просвечивает второй смысл ‹...› (Хлебников 1933, 269).9 Эта тайна может разрешиться либо в образ жреца, либо певца, в эпических думах вспоминающего о прежнем мире, который он то ли победил, то ли пересоздал. Уточнения возможны при дальнейшем герменевтическом анализе, учитывающем развитие данных мотивов во всем творчестве поэта.




      Примечания

1 Заметим, что данное положение де Соссюра вызвало серьёзную полемику в 1939 г., и вопрос о степени конвенциональности знака остается открытым до сих пор (см.: Слюсарева 1975, 44 и др.; Weststeijn 1983, 3).
2 Спектр мнений см. в статье: Шапир 2000, 348, 812–813 примеч. 1–5; а также Шапир 1990, 363.
3 Несмотря на то, что даже в 1923 г., по свидетельству Г.О. Винокура, „в Москве имеется самое большое 2–3 экземпляра («Курса». — М.А.), знакомства с которыми удостоивается лишь маленькая группка счастливцев” (1923, 105 примеч. 1), сотрудники МЛК знали о книге от ученика де Соссюра С.О. Карцевского, который с 1907 по 1917 г. находился в Женеве, по всей видимости, намеревался перевести лекции на русский язык и в своих выступлениях в Кружке (февраль и май 1918) использовал концепции учителя (см.: Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977, 522; Тоддес, Чудакова 1981, 229–234, 237, 247 примеч. 27; Шапир 1990, 272). Не исключено, что Хлебников мог что-то слышать о Ф. де Соссюре в апреле 1919 г., когда он жил у Бриков и работал вместе с Якобсоном над собранием собственных стихотворений. Вслед за исследователями истории восприятия «Курса» де Соссюра в России уместно было бы напомнить, что Якобсон на него ссылается в самом начале своего очерка о Хлебникове, датированного маем 1919 г., то есть тем временем, когда учёный делал доклад о поэте в МЛК, когда ещё были ярки впечатления от их совместной работы, неожиданно прервавшейся из-за отъезда Хлебникова (см.: Якобсон 1921, 3; Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977, 522).
4 Ср. название книги В. Шкловского «Воскрешение слова» (1914). Ср. также в воспоминаниях Б. Лившица: „В последних числах декабря Шкловский прочел в «Бродячей Собаке» свой первый доклад: «Место футуризма в истории языка». Он говорил о слове-образе и его окаменении, об эпитете, как средстве подновления слова, о “рыночном” искусстве, о смерти вещей и об остранении как способе их воскрешения. ‹...› Во всем этом для гилейцев было мало нового. Каждый из нас только тем и занимался, что “воскрешал вещи”, сдвигая омертвевшие языковые пласты, причем пытался достигнуть этого не одним лишь „остранением эпитета”, но и более сложными способами ‹...›” (Лившиц 1933, 201). В другом месте своих воспоминаний Лившиц сам сближает пункт манифеста второго «Садка судей», предложенный Н. Бурлюком, с учением Потебни: „‹...› соглашался я с Николаем, говорившим о слове как о мифотворчестве: о том, что слово, умирая, рождает миф и наоборот. Вспоминался Потебня, но, право же, это было не важно: гораздо более существенным было связать научную теорию, обращенную взором к истокам человеческого бытия, с практикой сегодняшнего искусства” (Там же, 129; см. также Лившиц 1989, 647 примеч. 34, 35).
5 Ср. в «Разговоре двух особ» ‹1912› Там мысль была кумиром, здесь куклой и игрушкой. Это одинаково опасно (Хлебников 1933, 183).
6 Переклички “семиологии” Хлебникова с представлениями о семантической структуре слова одновременно у А. Марти и у Ф. де Соссюра кажутся не такими уж странными в общенаучном контексте тех лет. Любопытно, что первые русские читатели «Курса» де Соссюра соотносили понятие “произвольности” знака именно с философией Марти. Во время обсуждения доклада Г.О. Винокура о «Курсе общей лингвистики» 5 марта 1923 г. в МЛК А.И. Ромм говорил: „Примеры, приводимые де Соссюром, явно роднят понятие относительной произвольности с понятием внутренней формы, точнее, фигурной внутренней формы по Марти. Но внутренняя форма не покоится ни на каких рациональных основаниях, она специфична для любого языка, и выбор того, с чем она связывает обозначаемый предмет, совершенно произволен. Это положение легко иллюстрировать сопоставлением различных языков. Ср. русское ‘спичка’ (спица) и французское ‘les allumettes’ (allumer). При точном переводе французского l’allumette на русский язык получим слово ‘зажигалка’. Ср. ещё французское dix-neuf, которое de Saussure считает „обоснованным”, и латинское unele viginti, французское quatre-vingt и русское ‘восемьдесят’” (Тоддес, Чудакова 1981, 243). На том же заседании Р.О. Шор уточняла, в чём состоит то новое, что привнёс де Соссюр в понимание семантической структуры слова: „‹...› у де Соссюра звук — системное отношение, форма. Такую формулировку, кроме де Соссюра, приходится отметить только у Marty, и то не в чистом виде, поскольку у него эта концепция затемнена элементом внутренней формы. Английская школа (Уитней и др.) выдвигала принцип произвольности, но у неё он затемнён идеями contrat social. Таким образом, де Соссюр говорит очень много нового” (Там же, 245). Позднее Р.О. Шор решительно размежевывала представления о конструировании смысла в слове у Марти и де Соссюра: „В ‹...› значительно упрощенном понимании структуры знака, в сведении его внутренних связей к ассоциациям, в разложении его единства де-Соссюр резко расходится как с интуитивизмом школы Фосслера ‹...›, как с символической концепцией языка (Кассирер, Бюлер), так и с знаковыми теориями идеалистической философии (школ Брентано и Дильтея), утверждающей сложную систему внутренних форм знака (ср. Marty ‹...›) и специфичность связи знака и значения (Husserl ‹...›)” (Шор 1933, 229).
7 Текст приводится по изданию: Хлебников 2000, 39; впервые напечатано в «Творениях» (см.: Хлебников 1914, 51), где все слова, соединенные здесь дефисом, разделены пробелом; слово ‘мир’ пишется как мiръ.
8 Это принципиальное решение составительницы, см.: Перцова 1995, 18.
9 Недавно была опубликована и позднейшая черновая запись Хлебникова на ту же тему: Слово особенно звучит тогда когда через него просвечивает иной “второй” смысл, когда оно стекло для смутной [по]закрываемой им тайны спрятанной за ним тогда через слюду обыденного смысла светится второй, [выступая] и ‹внутри› темной изб‹ы› [светится] в окно слов ‹...› Такие окошки на бревнах человеческой речи бывают нередко. В [таких сравнениях] И в них первый видимый смысл — просто спокойный [изящный всадник] седок страшной силы, второго смысла. [Такая] Это речь, дважды разумная, двоякоумная = двуумная. Обыденный смысл лишь одежда для тайного. (Перцова 2003, 55–56 примеч. 15; см. также Перцова 1995, 33).

      Литература

     Баран, Х.: 2000, Поэтическая логика и поэтический алогизм Велимира Хлебникова [1983]. Перевод Ю.А. Клейнера. Мир Велимира Хлебникова: Статьи, исследования (1911—1918). Составители: Вяч.Вс. Иванов, З.С. Паперный, А.Е. Парнис. Москва: Языки русской культуры. С. 550–567, 832–834.
     Винокур, Г.: 1923, Культура языка (Задачи современного языкознания), Печать и революция. Кн. V. С. 100–111.
     Винокур, Г.О.: 1990, Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. Ответственные редакторы: Г.В. Степанов, В.П. Нерознак, Составители: Т.Г. Винокур, М.И. Шапир, Вступительная статья и комментарии М.И. Шапира, Москва.
     Гаспаров, М.Л.: 2000, Считалка богов: О пьесе В. Хлебникова «Боги». Мир Велимира Хлебникова: Статьи, исследования (1911—1918). Составители: Вяч.Вс. Иванов, З.С. Паперный, А.Е. Парнис, Москва: Языки русской культуры. С. 279–293, 806–807.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Гоголь, Н.В.: 1831, Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком. Кн. I. С.-Петербург: В типограф. Депар. народ. просвещения.
     Гофман, В.: 1936. Языковое новаторство Хлебникова. /  В. Гофман.  Язык литературы: очерки и этюды. Ленинград: Государственное издательство «Художественная литература». С. 185–240.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Григорьев, В.П.: 1983, Грамматика идиостиля. В. Хлебников. Москва: Наука.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Григорьев, В.П.: 1986, Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. Ответственный редактор А.Д. Григорьева. Москва: Наука.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Даль, В.: 1905, Толковый словарь живого великорусского языка. Третье, исправленное и значительно дополненное издание, под редакциею проф. И.А. Бодуэна-де-Куртенэ. Т. II: И—О, С.-Петербург — Москва: Издание т-ва М.О. Вольф.
      Иванов, Вяч. Вс.: 1967, Структура стихотворения Хлебникова «Меня проносят на слоновых...». Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 198, Тарту. С. 156–171.
     Лившиц, Б.: 1933, Полутораглазый стрелец. Ленинград: Издательство писателей в Ленинграде.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Лившиц, Б.: 1989, Полутораглазый стрелец: Стихотворения; переводы; воспоминания. Вступительная статьи А.А. Урбана, Составление Е.К. Лившиц и П.М. Нерлера, Подготовка текста П.М. Нерлера и А.Е. Парниса, Примечания П.М. Нерлера, А.Е. Парниса и Е.Ф. Ковтуна. Ленинград: Советский писатель, Ленинградское отделение.
     Марти, А.: 2004, Об отношении грамматики и логики. Перевод с немецкого С. Поцелуева. Логос, № 1(41), 138–168.
     Панов, М.В.: 1971, О членимости слов на морфемы. Памяти академика Виктора Владимировича Виноградова: Сборник статей, Москва: Издательство Московского университета. С. 170–179.
     Перцова, Н.Н.: 2003, Словотворчество Велимира Хлебникова. Предисловие Р. Вроона, Москва: Издательство Московского университета.
     Ревзин, И.И.: 1977, Современная структурная лингвистика: Проблемы и методы. Москва: Наука.
     Перцова, Н.: 1995, Словарь неологизмов Велимира Хлебникова. Предисловие Х. Барана. Wien – Moskau (= Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 40, Literarische Reihe, herausgegeben von A.A. Hansen-Löve).
     Потебня А.: 1892, Мысль и язык. 2-е издание, с портретом автора. Харьков: Типография А. Дарре.
     Слюсарева, Н.А.: 1975, Теория Ф. де Соссюра в свете современной лингвистики. Изд. второе, исправленное. Москва: Наука.
     Cоссюр, Ф. де: 1933, Курс общей лингвистики, изданный Ш. Бальи и А. Сешеэ при участии А. Ридлингер. Перевод со второго французского издания А.М. Сухотина под редакцией и с примечаниями Р.И. Шор, Вводная статья Д.Н. Введенского. Москва: Соцэкгиз (= Языковеды Запада, под общей редакцией Р.И. Шор).
     Срезневский, И.И.: 1903, Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам; Издание Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. III. Санкт-Петербург: Типография Императорской Академии наук.
     ССРЛЯ — Словарь современного русского литературного языка. Т. V: И—К, Москва – Ленинград: Издательство АН СССР. 1956.
     Тоддес, Е.А., А.П. Чудаков, М.О. Чудакова, 1977: Комментарии в  Ю.Н. Тынянов.  Поэтика; История литературы; Кино. Издание подготовили Е.А. Тоддес, А.П. Чудаков, М.О. Чудакова. Москва: Наука. С. 397—574.
     Тоддес, Е.А., М.О. Чудакова, 1981: Первый русский перевод «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра и деятельность Московского лингвистического кружка (Материалы к изучению бытования научной книги в 1920-е годы). Федоровские чтения. 1978, Москва: Наука. С. 229–249.
     Харджиев, Н., В. Тренин: 1970, Поэтическая культура Маяковского. Москва: Искусство.
     Хлебников, В.В.: 1914, Творения. Т. I: 1906–1908 г. Статьи о творчестве Хлебникова Каменского и Бурлюка; Рисунки В. и Д. Бурлюков. Москва.
     Хлебников, В.: 1930–1933, Собрание произведений. Под общей редакцией Ю. Тынянова и Н. Степанова. Т. II: Творения 1906–1916. Редакция текста Н. Степанова; т. V: Стихи, проза, статьи, записная книжка, письма, дневник. Редакция текста Н. Степанова. Ленинград: Издательство писателей в Ленинграде.
     Хлебников, В.: 1940, Неизданные произведения. Поэмы и стихи, Редакция и комментарии Н. Харджиева; Проза, Редакция и комментарии Т. Грица. Москва: Художественная литература.
     Хлебников, В.: 2000, Собрание сочинений. Т. I: Литературная автобиография; Стихотворения 1904–1916, Под общей редакцией Р.В. Дуганова; Составление, подготовка текста и примечания Е.Р. Арензона и Р.В. Дуганова, Москва: ИМЛИ РАН, Наследие.
     Чуковский, К.: 1914, Образцы футуристических произведений. Опыт хрестоматии. Литературно-художественные альманахи издательства «Шиповник», кн. 22, С.-Петербург. С. 137–154.
     Шапир, М.И.: 1990, Приложения: Комментарии; Библиографии; Указатели /  Г.О. Винокур.  Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. Ответственные редакторы: Г.В. Степанов, В.П. Нерознак. Составители: Т.Г. Винокур, М.И. Шапир. Вступительная статья и комментарии М.И. Шапира, Москва. 255–448.
     Шапир, М.И.: 2000, О “звукосимволизме” у раннего Хлебникова («Бобэоби пелись губы…»: фоническая структура). [1990], Мир Велимира Хлебникова: Статьи, исследования (1911—1918). Составители: Вяч.Вс. Иванов, З.С. Паперный, А.Е. Парнис. Москва: Языки русской культуры. С. 348–354, 812–814.
электронная версия указанной работы на www.ka2.ru

     Шор, Р.: 1933, Примечания /  Ф. де Соссюр.  Курс общей лингвистики, изданный Ш. Бальи и А. Сешеэ при участии А. Ридлингер. Перевод со второго французского издания А.М. Сухотина под редакцией и с примечаниями Р.И. Шор. Вводная статья Д.Н. Введенского. Москва: Соцэкгиз. С. 208–260 (= Языковеды Запада, под общей редакцией Р.И. Шор).
     Funke, O.: 1924, Innere Sprachform. Ein Einführung in A. Martys Sprachphilosophie. Gedruckt mit Unterstützung der Gesellschaft zur Fürderung deutscher Wissenschaft. Kunst und Literatur in Böhmen, Reichenberg i. B.: Sudetendeutscher Verlag F. Kraus. 1924 (= Prager Deutsche Studien, Herausgegeben von E. Gierach, A. Hauffen und A. Sauer, H. 32).
     Marty, A.: 1918, Gesammelte Schriften. Herausgegeben von J. Eisenmeier, A. Kastil, O. Kraus, Bd. II, Abt. 1: Schriften zur deskriptiven Psychologie und Sprachphilosophie, Halle a. S.: Verlag von M. Niemeyer. 1918
     Weststeijn, W.: 1983, Velimir Chlebnikov and the Development of Poetical Language in Russian Symbolism and Futurism. Amsterdam.
     Ziegler, R.: 1985, Mit einer Feueraxt schlug ich Frieden. Übersetzt von Rosemarie Ziegler. /  V. Chlebnikov.  Werke: Poesie; Prosa; Schriften; Briefe. Herausgegeben von P. Urban, Hamburg: Rowohlt.

Воспроизведено по:
Дело Авангарда / The Case of the Avant-Garde, W.G. Weststeijn (ed.).
Amsterdam: Uitgeverij Pegasus, 2007. P. 157–176 (= Pegasus Oost-Europese Studies 8).

Благодарим В.Я. Мордерер и С.Ю. Мазура за содействие web-изданию

Изображение заимствовано:
Joseba Eskubi (b. 1967, lives and works in Bilbao, Spain).
Sin título. Digital. 2015
www.josebaeskubi.com/

     содержание раздела на главную страницу