А.В. Гарбуз, В.А. Зарецкий

К этнолингвистической концепции
мифотворчества Хлебникова

В творческой практике Велимира Хлебникова осуществлялось убеждение, что книжная поэзия тогда лишь сможет ответить на запросы двадцатого века, когда отобразит в себе  многовековый  и  мировой процесс  созидания культуры. В самом этом процессе поэтическому отображению подвластно прежде всего  сотворение языка  и  мифотворчество. Цель поэзии Хлебников видит в постижении жизни природы и бытия человека в природе; создавая язык и миф, человек проникает в смысл существования мира и собственного своего бытия “в гибком зеркале природы”.

Многоаспектность обращения Хлебникова к мировой гуманитарной мысли не раз отмечалась исследователями. „Для математика-лингвиста тут огромный материал, поддающийся учету и классификации. Для стиховеда интересна хлебниковская рифма, ритмика, звуковое строение стиха, композиция его поэм ‹...›. Фольклорист и этнограф будет увлечен бесчисленными отражениями эпоса, мифологии, обычаев и верований разных народов”,¹ — пишет А. Урбан. Примечательна постановка в один ряд изобретений Хлебникова (рифмы, ритмики и т.д.) и отражений в его поэзии духовного наследия разных народов и эпох. Вполне справедлива мысль, что в Хлебникове мы можем видеть и лингвиста, и историка, и поэта. Возникает, однако, вопрос: смогут ли представители указанных научных дисциплин адекватно прочесть Хлебникова в рамках каждой из этих наук порознь? Едва ли. Сила воздействия созданной будетлянином картины мира — в интегрирующей творческой установке, о которой убедительно писал Б. Лившиц:

     Гумбольдтовское понимание языка как искусства находило красноречивейшее подтверждение в произведениях Хлебникова, с той только потрясающей оговоркой, что процесс, мыслившийся до сих пор как функция коллективного сознания целого народа, был воплощен в творчестве одного человека.²

Развитое Хлебниковым понимание существа и назначения поэзии свойственно в той или иной степени всем будетлянам и усвоено — в достаточно трансформированном виде — продолжателями их традиции, в первую очередь, Н. Заболоцким; подобное (но не то же самое) осмысление поэтического творчества вырабатывалось и в других направлениях русской литературы, в частности — у Вяч. Иванова и А. Белого. Как всегда бывает в искусстве, новые творческие устремления будетлян переплелись с развитием давнего опыта поэзии. Понимание индивидуального поэтического творчества как отображения мирового культурного процесса складывалось еще в русской литературе XVII–XVIII вв. и достигло торжества в творениях Пушкина и Тютчева. Сосредоточенность же на одной стороне этого процесса — на сотворении языка и мифа — впервые дает себя знать в сочинениях Хлебникова.

Процесс языкотворчества и мифотворчества издревле запечатлевался в фольклоре. Быстро нарастающее сближение с фольклором — характерная черта развития русской литературы начала нашего века: книжное искусство слова овладевает многими из тех возможностей художественного освоения мира, которые давно уже осуществлялись в устном творчестве, но литературе оставались чуждыми.³ Участие Хлебникова в освоении литературой фольклорного художественного опыта весьма значительно, но исследовано явно недостаточно.

Хлебниковская концепция связи поэзии с языкотворчеством и мифотворчеством обязана и поискам гуманитарных наук, прежде всего, языкознания — в тех его направлениях, которые соединяют исследование исторического развития языков с изучением культур. Во взглядах и практике Хлебникова отозвались идеи лингвистов и фольклористов прошлого века, более всего — Ф.И. Буслаева и А.Н. Афанасьева. На связях художественной практики поэта-будетлянина с воззрениями и изысканиями этих двух исследователей мы и остановимся в этой статье.

Когда Буслаев защищал магистерскую диссертацию, где впервые в русской науке прослеживал историю жизни языка воедино с общим развитием духовной культуры, один из оппонентов поставил вопрос: кто в этой работе хозяин — историк или лингвист? „Я в ней хозяин”, — ответил Буслаев.

Сегодня мысль отъединить историко-фольклористические разыскания Буслаева от лингвистических трудов кажется заведомо абсурдной, ибо „если его работы по языку являются вместе с тем и исследованиями по народной поэзии, то и обратно: его исследования в этой области теснейшим образом входят в историю языка”.⁴ Мысль Буслаева об изначальном единстве слова и образа (при всей неопределенности понятия словесного художественного образа в контексте филологических трудов прошлого века)⁵ — убеждение справедливое и уже в то время достаточно распространенное, вспомним тезис А.А. Потебни: „Первое слово есть поэзия”.⁶ Проиллюстрируем соображения Буслаева, относящиеся к совместному генезису слова и поэтического представления:

     Словом мы выражаем не предмет, а впечатление, произведенное оным на нашу душу; так, по-санскр. слон называется дважды пьющим, двузубым, снабженным рукою. След., синонимы должны определяться не по предметам, ими означаемым, а по точке зрения, с которой человек смотрел на предмет при сотворении слова.⁷ ‹...› Составление отдельного слова зависело от поверья, и поверье, в свою очередь, поддерживалось словом, которому оно давало первоначальное происхождение.⁸

Так получала обоснование мысль о единстве процесса языкотворчества и мифотворчества, из чего проистекала характерная для мифологической школы программа реконструкции древних воззрений посредством исторического исследования языков:

     Слово есть главное и самое естественное орудие предания. К нему, как к средоточию, сходятся все тончайшие нити родной старины, все великое и святое, чем крепится нравственная жизнь народа.⁹ ‹...›
     Со временем живое значение слова теряется, впечатление забывается, и остается только одно отвлеченное понятие; поэтому — восстановить первобытный смысл слов — значит возобновлять в душе своей творчество первоначального языка¹⁰
     ‹...› речь, теперь нами употребляемая, есть плод тысячелетнего исторического движения и множества переворотов. Определить ее не иначе можно, как путем генетическим.¹¹

Воссоздание древней эпической поэзии народов, а тем самым — формирование полной картины поэтического достояния наций достигалось, по убеждению Буслаева, сравнительным изучением индоевропейских языков.

На единстве генезиса слова и поэтического представления настаивал и А.Н. Афанасьев, видевший „богатый и можно сказать — единственный источник разнообразных мифических представлений” в „живом слове человеческом”¹².

     Так как различные предметы и явления легко могут быть сходны некоторыми своими признаками и в этом отношении производят на чувства одинаковое впечатление, то естественно, что человек стал сближать их в своих представлениях и придавать им одно и то же название ‹...› Предмет обрисовывался с разных сторон, и только во множестве синонимических выражений получал свое полное определение ‹...›, каждый из этих синонимов, обозначая известное качество одного предмета, в то же самое время мог служить и для обозначения подобного же качества многих других предметов и таким образом связывать их между собою. Здесь-то именно кроется тот богатый родник метафорических выражений ‹...›, который поражает нас своею силою и обилием в языках древнейшего образования ‹...›.¹³

Богатство синонимии Афанасьев отмечал в санскрите:

     В обыкновенных санскритских словарях находится 5 названий для руки, 11 для света, 15 для облака, 20 для месяца ‹...› и т.д.¹⁴

Подобный угол зрения часто необходим и современным исследователям архаических культур. „Так, — отмечается в одной из сравнительно недавних работ по мифологии, — в языке одного из австралийских племен, стоявшего на уровне позднекаменного века, один и тот же корень слова выражает и “кенгуру гигантского”, и “страх перед кенгуру”, и “копье для охоты на кенгуру”, и “засаду охотников на кенгуру” и т.д.”¹⁵ И в том и в другом случаях обнаруживается генетическое единство словаря и мифопоэтических представлений, хотя и не осознаваемое их носителями.

„Итак зерно, из которого вырастает мифическое сказание, кроется в первозданном слове ‹...›, но чтобы воспользоваться им, необходимо пособие сравнительной филологии”,¹⁶ — это убеждение настойчиво проводится в трудах двух виднейших русских филологов прошлого века. В творчестве Хлебникова оно вновь приобретает актуальность — на этот раз в новом качестве — как одна из главных для поэта конструктивных идей, организующих его взгляд на мир и художественный строй произведений.

Стихи должны строиться по законам Дарвина, — записывает Хлебников в 1921 году (V, 270). Известные сложности во взаимоотношениях поэта с отдельными положениями теории “ученого Энглиза” не помешали Хлебникову согласиться в целом с эволюционным учением. Формула “стихи — по законам Дарвина” порождена, по-видимому, аналогией: видоизменения слов под воздействием контекста подобны мутациям, лежащим в основе многообразия биологических видов. Происходит “цепная реакция”; возникшие вследствие мутаций неологизмы вызывают к жизни целые ветви новых форм:

Зарошь
дебошь
варошь
студошь
жарошь
сухошь
мокошь
темошь.
(II,274)

Подобная игра случайного и закономерного прослеживается Хлебниковым на всех “языковых” уровнях мироздания:

Тезис поэта Мир как стихотворение отражал понимание мира как непрерывного творческого процесса, по отношению к которому языковая деятельность человека лишь часть единого общеприродного метаязыка. Параллель Хлебников — Дарвин получает неожиданное продолжение: Мендель, Н.И. Вавилов — и вплоть до Н. Винера (!?)

Процесс, аналогичный игре доминантных и рецессивных признаков,¹⁷ наблюдается и в древнем мифотворчестве. Многозначность слова в архаических языках могла объединять значения, связанные логическими, а равно и эмоциональными ассоциациями. Абстрактные обобщения в древних языках заменялись обобщениями метонимии или метафоры, „т.е. так, что одно явление сопоставлялось — отождествлялось с другим, хотя с ним и не связанным, но обладающим общим с ним признаком, с целью выделения — обобщения именно этого признака”.¹⁸ Заменяя терминологию поэтики категориями лингвистики,¹⁹ И.М. Дьяконов поясняет:

     В семантический ряд входят понятия, более или менее постоянно взаимозаменяемые или ассоциативно связываемые между собой в мифотворчестве и словотворчестве, причем обусловленность их связи с точки зрения современной логики может быть недостаточно очевидна, но в историческом плане раскрывается как “метафорическая” или одна из “метонимических” ассоциаций.²⁰

Ассоциации, входящие в семантическое поле одного понятия, могут сменяться в древнем мифо-словотворчестве в зависимости от контекста высказывания другими словами, мифологическая логика изначально символична, пользуясь

     конечным набором средств “под рукой”, выступающих то в роли материала, то в роли инструмента и подвергающихся периодически калейдоскопической реаранжировке.²¹

Отсюда,

     одни и те же речения употребляются в одном Гимне как нарицательные, в другом — как имена богов: одно и то же божество занимает разные места, становится то выше, то ниже остальных богов, то уравнивается с ними.²²

Хлебниковский язык мифологизирования сходен с аппаратом древнего мифотворчества.²³ Назначение художника Хлебников связывал с фиксацией беспрестанно происходящих в природе изменений, в постижении единства в многообразии.²⁴ Этот момент обусловил постоянные перебивки мотивов, взаимозаменяемость их, непрерывную смену источников, смысловых пластов и пр., на которые обращают внимание исследователи творчества будетлянина. „Создавая свое “преданье”, — пишет П. Тартаковский, — Хлебников словно держит в памяти всю историю мира, непрерывно потрясаемого бессмысленным противоборством родов, племен, народов”.²⁵ Зачастую смена пространственно-временных планов в произведении происходит настолько неожиданно, что исследователь, пытающийся отыскать в нем “основную идею”, остается в “видимом мире” евклидовой геометрии, тогда как событие (нередко в одной строке стиха!) уже перешло в “иное измерение”.²⁶ При этом слово, имея в парадигматической обойме несколько коррелятов, может развертываться в повествование, “выстреливать” из любого значения. Чаще всего эквивалент слова — фольклорно-мифологического или исторического происхождения, поскольку, мечтая овселенить свой род, свое дедовство, Хлебников указывал:

Небезынтересно отметить порождаемые логикой мифа “словесные трюкачества” народной поэзии. „Представление о переселении душ глубоко проникло в языки индоевропейские, — отмечал Буслаев, — индийское правосудие определяло мифическую казнь переселения душ за воровство; ‹...› так, по закону Ману, укравший корову — го, переселялся в ящерицу года, похитивший огонь — павака — в птицу вака. Большая часть метаморфоз классических основывается также на языке: это заставляет думать, что в период образования языка многие слова должны были составиться по убеждению в переселение душ”.²⁷

Такие рассуждения замечательного филолога не смогли не импонировать Хлебникову в стремлении осмыслить и воссоздать слово — мифотворчество как единое целое. Так, на игре различных уровней мифологического текста построено стихотворение Хлебникова «Ра».

Ра — видящий очи свои в ржавой и красной болотной воде,
Созерцающий свой сон и себя
В мышонке, тихо ворующем болотный злак,
В молодом лягушонке, надувшем белые пузыри в знак мужества.
‹. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .›
Окруженный Волгой глаз
Ра — продолженный в тысяче зверей и растений,
Ра — дерево с живыми, бегающими и думающими листами, испускающими шорохи, стоны.
Волга глаз,
Тысячи огней — смотрят на него, тысячи зир и зин.
(III, 138)

Здесь обыгрывается несколько коррелятов “глаз”:²⁸ Ра — древнее название Волги, Ра — бог солнца в Древнем Египте и зиры, зины — глаза, звезды у славян. Параллель солнце-глаз встречается во многих мифологиях: „солнце по крайней мере на десяти языках восточного Архипелага называется оком дня”, — писал Буслаев.²⁹ Одновременно вода — метафорическое выражение глаз, встречающееся в загадках и пословицах.³⁰ Ср.:

Обожелые глаза! Омирелые власа!
Высоги низоги в зеркальной воде —
Там облака, здесь облака
Делит река на два ряда.
(II, 21–22)

Уместно вспомнить в этой связи и о сотворении вселенной из трупа великана Имира в скандинавской Эдде, о древнекитайской космогонии, о Голубиной книге:

А и белый свет — от лица 6ожiя, Сонцо праведно — от очей его.³¹

У многих народов зафиксированы и представления неба океаном, отсюда высоги низоги в зеркальной воде. Ср.:

В этот день голубых медведей,
Пробежавших по тихим ресницам,
Я провижу за синей водой
В чаше глаз приказанье проснуться.

На серебряной ложке протянутых глаз
Мне протянуто море и на нем буревестник;
И к шумящему морю, вижу, птичья Русь
Меж ресниц пролетит неизвестных.
(III, 29)

Мысль о “возрождении” всеславянского языка возникла у Хлебникова еще в студенческие годы (V, 279). Одно из направлений в реализации этой мысли — единство слово- и мифотворчества, что закономерно влекло к опыту мифологической школы. Напомним, что время это было ознаменовано оживлением интереса к идее всеславянского единения. В 1908–1913 гг. Хлебников изучает славянские языки, ранние произведения поэта густо насыщены славянскими мифологическими образами и мотивами, славянизмами, неологизмами — производными от славянских корней.³² Поэт призывает

Создание неологизмов по типу старославянских и древнерусских слов принципиально не могло игнорировать опыт исторической грамматики. Между тем интерес к историческому языкознанию коренился не только в этом обстоятельстве.

Если схематично изобразить идейно-творческую эволюцию поэта, то мы увидим, что направление ее противоположно “росту” генеалогического дерева индоевропейских языков: от праславянской ветви — к индоевропейскому языку-основе, а через нее — к единому “звездному языку”. Единый общечеловеческий язык должен был стать новым собирающим вихрем, новым собирателем человеческого рода (V, 216–277). Но учение о едином роде людей, слиянии всех государств в общину земного шара заложено в созданный учениями всех вероисповеданий образ Масиха аль-Деджаля, Сака-Вати-Галагалайама или Антихриста (V, 196). Различные имена одних и тех же божеств, сходство народных воззрений и связанных с ними обычаев — следствие “роста” и “разветвлений” языкового дерева:

Взаимосвязанность фольклорно-мифологических аллюзий и собственного мифотворчества Хлебникова с его лингвистическими опытами очевидна. Хлебниковская “филологическая лаборатория” моделировала диахронию народного словомифотворчества. Чтобы слово, возникшее как плод мутаций, могло породить целую ветвь значений, оно должно обладать неким потенциалом, который, будучи направлен в будущее, не порывал бы связи с “прародиной”. Словотворчество мыслилось как взрыв языкового молчания, глухонемых пластов языка (V, 229). Умершие слова должны были вновь заиграть жизнью, как в первые дни творения (V, 234). Хлебников писал в одном из ранних стихотворений:

Сумная умность речей
Зыбко колышет ручей,
Навий налет на ручей
— Роняет,
Ручей белых нежных слов,
Что играет
Без сомненья, без оков.
— О яд не наших мчаний в поюнность высоты
И бешенство бываний в страдалях немоты...
(II, 17–18)

Новое слово не только должно быть названо, но и быть направленным к называемой вещи. Словотворчество не нарушает законов языка (V, 233–234), — указывалось в программной статье «Наша основа». Запомним, что Буслаев говорил о необходимости разграничения грамматических правил, основывающихся на современном употреблении книжного языка, и грамматических законов, из постоянных свойств языка выведенных и не зависящих от синхронного употребления:

     Отсюда понятно, что правила грамматики иногда могут стать в противоречие
с законами языка.³³

В процессе лингвистических штудий Хлебников в 1913 году приходит к выводу, согласно которому самовитое слово имеет пятилучевое строение (V, 191). Учение о пятиричном строении выводилось поэтом из языка понятий, предшествовавших образованию языка.³⁴ Инвариантность рассудочного свода языка связывалась с оппозицией свет/тьма, которую Хлебников всюду находил в позднейших словесных оборотах (V, 192, 190, 231–232). Эта центральная хлебниковская оппозиция восходит к древнекитайским представлениям о биполярности бытия. С учением о “Инь-Ян” согласовывалась в Древнем Китае теория пяти элементов, постулирующая связь каждого из этих начал (вода, огонь, дерево, металл, земля) с элементами иных семантических сфер — планетами, цветами, звуками, погодой и т.д.³⁵ Убеждение Хлебникова в том, что в словах (через передний звук) проходит нить судьбы и, следовательно, у него трубчатое строение, вполне могло привести в ярость сравнительное языкознание (V, 189).³⁶ Вместе с тем именно указанное противопоставление грешного и святого начал, выводимое Хлебниковым из языка, давало ему повод утверждать, что языкознание идет впереди естественных наук (V, 232) и только рост науки позволит отгадать всю мудрость языка, который был мудр потому, что сам был частью природы (V, 172). Небезынтересно, что световая природа мира, вскрытая мудростью языка (V, 231–232), иллюстрировалась и Буслаевым.

     Совокупность всего существующего выражаем мы словами: свет, мир ‹...›. С понятием света, равно как и дня, соединяется нечто божеское ‹...›. Слово мир менее употребляется между народом в смысле вселенной; зато получило характер нравственный, означая общество, сборище людей ‹...›. Любопытно заметить, что Я. Гримм сближает мир со словами мир и мера. ‹...› Переход понятия времени к понятию места, замеченный Я. Гриммом в языке немецком, ‹...› виден в слове свет, которое в книге Ездры стоит вм. век ‹...›.³⁷

В «Чернотворских вестучках» зазывала-будетлянин повествует: Смотраны, написанные худогом, создадут переодею природы (V, 256). Вся хлебниковская фраза дешифруется Буслаевым:

     С понятием искусства соединилась мысль об обмане, прельщении, что видно из родственных с ним слов: искусить, искуситель, искушение. Художество отличается от искусства происхождением ц-сл. худог — смышленый, умный, мудрый, иcкусный.³⁸

Итак, искусство — игра! Здесь уже не Кант, Шиллер или символисты подсказывали аналогию, но сам язык! В 1920 году, когда проблема детерминизма была так своеобычно “решена” Хлебниковым, он напишет в стихотворении «Алеше Крученых»:

Игра в аду и труд в раю —
Хорошеуки первые уроки, —
(НП, 176)

разъяснив впоследствии, что хорошеуки — хорошему учащие (НП, 414). Трактовка подобного “неологизма” встречается у Буслаева:

     Ныне употребительному слову на-ука ‹...› находим в древнерусском языке первообразное слово укъ, употребляемое и в цс. ‹...› Древнерусский язык употребляет форму укъ в сложном слове ново-укь (вновь приучаемый, или только что привыкающий), которое Карамзин заимствовал в свою Историю; напр., „сей архимандритъ еще новоукъ в монашествѣ”, ‹...› „новоуки в христианствѣ ‹...›”.³⁹

Корни многих образов Хлебникова, а иногда и Крученых, можно отыскать и в «Поэтических воззрениях славян на природу». В 1912 году в сб. «Мирсконца» было опубликовано стихотворение Крученых, содержащее такие строчки:

Куют хвачи черные мечи
‹. . . . . . . . . . . . . . . . ›
Их мечи не боятся печи
ни второй свечи
ни шкуры овчи
три
ни крепких сетей
огни зажгли смехири
‹. . . . . . . . . . . . . . . . .›
стучат извнутри староверы
огнем кочерги
У них нет меры
‹. . . . . . . . . . . . . . . . .›
крыши звон стучат.⁴⁰

Сопоставим эти картины со славянскими поверьями, приводимыми Афанасьевым:

     В разных местностях России, когда находит дождевая или градовая туча, поселяне, желая отвратить ее от своих зреющих нив, выбрасывают из хаты сковороду (звон сковороды, тазов и прочих металлических сосудов — эмблема грома) и помело, лопату или кочергу.⁴¹

Картина, изображенная Крученых, метафорически реализует славянские языческие представления о нечистой силе, вводя их в контекст литературных споров начала XX века. Хвачи-будетляне уподобляются грому и дождю, обрушившемуся на крыши суеверного староверческого быта; смехири противопоставлены ведьмовским атрибутам — свече, овечьей шкуре, огню. Свободно ориентирующийся в афанасьевском мифологическом материале, Хлебников в письме к Крученых наполнял это стихотворение философским звучанием (V, 297). Эти же славянские поверья Хлебников использовал в стихотворении «Гонимый — кем, почем я знаю?»

С венком из молний белый черт
Летел, крутя власа бородки:
Он слышит вой власатых морд
И слышит бой в сковородки.
(II, 111)

„Немецкие саги утверждают, будто черт окутывает ведьму в свой плащ (= облачный покров) и носит ее по воздушным пространствам ‹...› Преследуя сказочных героев, ведьма ‹...›, помрачая небо темною тучею, ‹...› освещает перед собой путь блестящими молниями”,⁴² — находим у Афанасьева.

Однако далеко не всегда фольклорно-мифологический элемент так обнажен в хлебниковских текстах — во многих случаях им свойственна имплицитная связь с народнопоэтическим творчеством. Парадигма многих образов восходит к сложно опосредованным фольклорным архетипам.

Сюжет ранней хлебниковской поэмы «Внучка Малуши» строится на противопоставлении славянской языческой старины холодному современному Петербургу. Дочь князя Владимира переносится из языческих времен в Петербург верхом на волхве-оборотне, попеременно превращающемся в гнед-буй тура, сокола (ты полетишь под облаками), волка, медведя и рысь. Как нам представляется, Хлебников использует здесь не “прием овеществления слова”,⁴³ а воспроизводит звенья трансформационной цепочки фольклорной метаморфозы: „‹...› коренящееся в языке предание о переселении душ переходит в верование в оборотней: се же есть первое, тело свое хранит мертво, и летает орлом, и ястребом, и вороном ‹...› рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком, летают змием, рыщут рысию и медведем”.⁴⁴ Или:

Втапоры поучился Волх ко премудростям:
А и первой мудрости учился
Обвертоваться ясным соколом;
Ко другой-то мудрости учился он, Волх,
Обвертоваться серым волком;
Ко третей-то мудрости учился Волх
Обвертоваться гнедым туром — золотые рога.⁴⁵

Образ волхва в шуточной поэме выполняет важную семантическую функцию: в нем сконцентрирована главная мысль Хлебникова, высказанная в «Снежимочке»:

Ушедшая семья морей
Закон предвечный начертала,
Но новою веков зарей
Пора текущая сметала.
Но нами вспомнится, чем были,
Восставим гордость старой были.
И цветень сменит сечень,
И близки, близки сечи.
(НП, 75)

Эта символика единого общеславянского моря организует ряд мотивов и во «Внучке Малуши». При том “волхв” вовлекается в богатую в хлебниковской метафорической системе семантику воды и обнаруживает ряд интересных параллелей. Водяной, чьи уста — волна, а душа полна сказаний, напоминает Людмиле о былой мощи Барыбы и советует княжне:

В волне прочти предтечу
Связанной вечно встречи.
(II, 67)

Намек на встречу славянских морей, по-видимому, увязывается Хлебниковым с преданиями о древнейших столкновениях народов, представлениями об оборотнях и „некоторой таинственной связи между народами и различными животными”. „Так, в одной рукописи XVI века, — писал Буслаев, — Фряг называется львом, Аламанин орлом, ‹...› Русин выдрою (! — А.Г., В.З.), Болгарин быком, Серб волком и np.”⁴⁶ В этом толковании Буслаева просматриваются вехи приводимой выше метаморфозы.

В поэме Хлебникова волхв недвусмысленно сопоставлен с Перуном, что также находит объяснение в трудах Буслаева и Афанасьева. Обращаясь к Людмиле, Леший важно промолвил:

Здесь есть приятель мой, волхв,
Христом изгнан из стран Владимира,
Он проскакал здесь недавно, как серый волк.
Он бы помог тебе, родимая.
(II, 68)

Упоминая о связи героев славянского эпоса со сверхъестественным миром, Буслаев писал:

     Наши грамотные предки даже XVII века верили, что этот Волх был старший сын мифического Словена. От Словена будто бы получили название Славяне, а от Волха — река Волхов, прежде называвшаяся Мутною. ‹...› А невежественный народ — будто бы — тогда почитал его за бога и называл его Громом или Перуном.⁴⁷

     Сам Русский эпос возводит Волха, как реку, к морскому отцу.⁴⁸

“Воскрешение слова”, под знаком которого вырабатывалась поэтическая практика будетлян, намечало выход к широкому эпическому творчеству, обусловливая возможность погружения в стихию народной культуры и растворения в ней. И в этом аспекте взгляды крупнейших филологов XIX века существенно отразились на особенностях хлебниковского эпоса.

В древнейшем периоде языка, как полагали Буслаев и Афанасьев,

     выражение мысли наиболее подчиняется живости впечатления и свойствам разговорной речи.⁴⁹

С течением времени все языки искажают первоначальные этимологические формы; недостаток этимологии „восполняется в языке синтаксически, сочетанием двух или нескольких слов в так называемых описательных формах”, основывающихся на отвлеченном понятии.⁵⁰ На глубокую образность, присущую мышлению древнего человека, указывал и А.Н. Веселовский. С ослаблением “идеи параллелизма” „слова дифференцировались и обобщались, направляясь постепенно к той стадии развития, когда они становились чем-то вроде алгебраических знаков, образный элемент которых давно заслонился для нас новым содержанием, которое мы им подсказываем”,⁵¹ — писал выдающийся филолог.

Противополагая “самородное эпическое воодушевление” и “описательную поэзию”, Буслаев выделял различного рода употребления, составляющие, по мысли ученого,

     не одно внешнее украшение слога, но существенную часть эпического взгляда на природу, которому в глубине и меткости уступают все описательные поэты позднейшей эпохи.⁵²

„Эпический язык легко мог приписать стреле и птице свойства ветра, и наоборот ‹...›”, потому как „‹...› грамматическое производство согласуется с мифическим повернем и преданием”.⁵³

Эпический взгляд на природу у Хлебникова выразился и в нерасчлененности языка и мифа, в игре уподоблениями, многие из которых почерпнуты из трудов Афанасьева. Сама структура «Поэтических воззрений славян»⁵⁴ позволяла легко ориентироваться в „мировой проросли” мифологических образов. Так, целиком на уподоблениях, путем разворачивания фольклорно-мифологических коррелятов, построено стихотворение «Перун», поэма «Сестры-молнии», аналогичный конструктивный принцип положен в основу стихотворения «Призраки». Смешение в одном ряду персонажей и абстрактных категорий, большого и малого модифицирует композиционный прием, известный народному эпосу:

     Всегда спокойный и ясный взор певца с одинаковым вниманием останавливается и на Олимпе, где восседают боги, и на кровавой битве, решающей судьбу мира, и на мелочах едва заметных, при описании какой-нибудь домашней утвари или вооружения.⁵⁵

Р.О. Якобсон еще в 1921 году проводил параллель между поэтической этимологией и народной этимологией практического языка.⁵⁶ В сущности, об этом писал и А.Н. Веселовский, отмечая появление в народной песне рифм “краса”, “коса”, “роса”:

Плавала вутица по росе,
Плакала Машинька по косе.

     Рифма, звук воспреобладал над содержанием, окрашивает параллель, звук вызывает отзвук, с ним настроение и слово, которое родит новый стих. Часто не поэт, а слово повинно в стихе .‹...›.⁵⁷

Ср. у Хлебникова:

Людоши плескошь глухая,
Пустоши немошь глухая,
В хвойном совиты венке.
(II, 271)

Выполняя “функцию коллективного сознания”, филологический эксперимент Хлебникова в области парономазии⁵⁸ развивал и опыт исторической грамматики. Интересные примеры словообразования, основанного на организации славянского языка, приводит Буслаев:

     алкать и лакать, лакомый, в древности алдия, алнии — потом ладья, лань.⁵⁹

Творчество Хлебникова — редкий (и пожалуй, беспрецедентный) случай проективного сближения с фольклором. Это обстоятельство также повлияло на размытость жанровых границ в произведениях поэта. Жанры в народнопоэтическом творчестве „взаимно переходят друг в друга”,

.     ‹...› сцепляются и перемешиваются, подчиняясь игровой фантазии народа, изобразительной и художественной ‹...›. Загадка переходит в целую поэму, и поэма сокращается в загадку; пословица рождается из сказания и становится необходимою частью поэмы, ‹...› клятва и заговор ‹...› развиваются на целое сказание.⁶⁰

Хлебников был не певцом или рассказчиком, а поэтом, теургом — мы не найдем у него ни одной стилизации “под былину”, “под сказку” или “под песню”. Подобно тому как Буслаев и Афанасьев в жанрах фольклора видели части единого эпического предания, Хлебников рассматривал свои вещи по аналогии со страницами Единой книги.

“Итак, слово, речь, вещьба, с одной стороны, выражали нравственные силы человека, с другой, — стояли в тесной связи с поклонением стихиям, а также с мифическим представлением души в образе стихии”,⁶¹ — писал Буслаев о первобытном значении поэзии. Этой стороне словесности Хлебников в известной мере возвращал актуальность, разумеется, не воспроизводя строго прежние художественные формы, но перевоссоздавая их в соответствии со своим мироощущением, всегда обращенным в будущее. Мое мнение о стихах сводится к напоминанию о родстве стиха и стихии, — писал поэт в письме к Крученых (НП, 367). В поэме «Азы из Узы» в одном ряду с образом Единой книги, чьи страницы больше моря, возникает эпический образ автора:

Я, волосатый реками...
Смотрите! Дунай течет у меня по плечам
И — вихорь своевольный — порогами синеет Днепр.
(V, 25)

Семантическая система Хлебникова принципиально открыта к миру, к “народу говорящему”, вместе с которым поэт понимал „наше слово язык в значении народа”.⁶²

Примечания

¹  Урбан А . Философская утопия. (Поэтический мир В. Хлебникова). — Вопросы литературы, 1979, № 3, с. 159.
²  Лившиц Б . Гилея. Нью-Йорк, 1931, с. 11. 0 творческом развитии Хлебниковым центрального тезиса В. Гумбольдта см.:  Григорьев В.П . Поэтика слова. М., 1979, с. 142;  Он же . Грамматика идиостиля. М., 1983, с. 17 и сл.
³ Общая картина этого процесса представлена в книге Д.Н. Медриша «Литература и фольклорная традиция» (Саратов, 1980). Заслуживает внимания статья Н.В. Драгомирецкой «Метафорическое и прямое изображение» (в сб.: Проблемы художественной формы социалистического реализма, т. 1. М., 1971); одна из главных мыслей этой работы сводится к следующему: русская литература начала XX века и советской эпохи тяготеет к утверждению одноприродности человека и окружающего мира, что не было знакомо творчеству писателей прежнего времени. Это качество фольклорного художественного мышления наиболее интенсивно выражено в творчестве Хлебникова. Очень близка в этом отношении к Хлебникову поэзия Е. Гуро.
⁴  Азадовский М.К . История русской фольклористики, т. 2. М., 1963, с. 60.
⁵ Это понятие до сих пор остается едва ли не наименее поддающимся сколько- нибудь точному определению в филологии. См.:  Гей Н.К . Художественный образ как категория поэтики. — Контекст 1982. М., 1983, с. 69. Ср.:  Григорьев В.П . Поэтика слова, с. 153.–199.
⁶  Потебня А.А . Эстетика и поэтика. (Мысль и язык). М., 1976, с. 191.
⁷  Буслаев Ф.И . О преподавании отечественного языка. Л., 1941, с. 171.
⁸  Буслаев Ф.И . Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. 1. Русская народная поэзия. СПб., 1861, с. 7.
⁹ Там же, с. 1.
¹⁰  Буслаев Ф.И . О преподавании отечественного языка, с. 172.
¹¹ Там же, с. 169.
¹²  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований, в связи с мифическими сказаниями других родственных народов, т. 1. М., 1865, с. 5.
¹³ Там же, с. 7–8.
¹⁴ Там же, с. 8.
¹⁵  Дьяконов И.М . Введение. — Мифологии древнего мира. Пер. с англ. М., 1977, с. 10.
¹⁶  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 1, с. 15.
¹⁷ Интересно проследить этот процесс в рамках исследования «Случайность и необходимость в творчестве Хлебникова». См.:  Иванов Вяч.Вс . Семантика возможных миров и филология. — Проблемы структурной лингвистики — 1980. М., 1982, с. 5.–19.
¹⁸  Дьяконов И.М . Указ, соч., с. 12. Ср. приводимое выше высказывание Буслаева о синонимии.
¹⁹ Это свидетельствует о трудностях, связанных с описанием сущности мифа в категориях литературоведения. Эти же сложности ощутимы и в современной фольклористике. См.:  Путилов Б.Н . Современные проблемы исторической поэтики фольклора в свете историко-типологической теории. — Фольклор. Поэтическая система. М., 1977, с. 14–20. Можно указать и на различное понимание мотива в литературоведении и сравнительном изучении фольклора и мифа, что подчеркивал еще Б.В. Томашевский (сюжетное построение). Высокую результативность анализа мифотворческих процессов показали представители структурно-семиотической школы.
²⁰  Дьяконов И.М . Указ, соч., с. 12.
²¹  Мелетинский Е.М . Поэтика мифа. М., 1976, с. 168.
²²  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 1, с. 19.
²³ С учетом, разумеется, представлений поэта-будетлянина о пространстве и времени. Как отмечал В.П. Григорьев, основные „способы хлебниковского словотворчества так относятся к обычным продуктивным способам русского словообразования, как, пользуясь выражением поэта доломерие (т.е. геометрия) Лобачевского к доломерию Евклида” (Грамматика идиостиля, с. 63.).
²⁴ Мысль о «мировой проросли» органического и неорганического мира красной нитью проходит сквозь творчество П. Филонова.
²⁵  Тартаковский П . «Горят две яркие звезды...». Поэма В. Хлебникова «Медлум и Лейли»; западно-восточные истоки и художественно-философская концепция. — Звезда Востока, 1985, № 3, с. 185.
²⁶ „И мы оказываемся в положении Ученого из его (Хлебникова. — А.Г., В.3.) “фаустианской” драмы «Чертик»”, — писал, правда, по несколько иному поводу Р.В. Дуганов — Известия АН СССР. ОЛЯ. М., 1976. т. 35, № 5, с. 430. Попутно отметим: в абсурдной ситуации хлебниковского персонажа оказался П.С. Выходцев, иронизировавший по поводу так и не увиденных им связей творчества Хлебникова с “живым” (!) фольклором; см. его квазинаучную статью «Велимир Хлебников», не выдерживающую серьезной критики. — Русская литература, 1983, № 2, с. 53.–69.
²⁷  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 141–142. Замена “жизнеподобной” фабулы “логикой звуков и чувств” (С. Третьяков) — прием, широко практиковавшийся будетлянами. Ср. ориентированные на новейшую живопись сдвиговые конструкции Маяковского, алогические композиции Малевича, “рефлекс слов” Крученых и упоминаемую выше “мировую проросль” Филонова.
²⁸  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 1, с. 73;  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 145; см. также:  Даль В.И . Толковый словарь живого великорусского языка, т. 1. М., 1981, с. 683.
²⁹  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 145.
³⁰ „Предполагая очи сосудами, народ воображал, что они наполнены наравне с краями; отсюда сербская пословица: “полно как око”” —  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. I. с. 72. Ср. русскую загадку о глазах: „Круглое озеро никогда не замерзает”.
³¹ Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М., 1938, с. 276. Показательно, что исследователи, ищущие “народность” поэзии Хлебникова вне его “словотворческих рецидивов”, проходят мимо фольклорно-мифологической наполненности образов. См., например:  Струнин В . Поэма глаз Велимира Хлебникова. — Литературная учеба, 1985, № 5, с. 210.–214.
³² См.:  Парнис А.Е . Южнославянская тема Велимира Хлебникова. Новые материалы к творческой биографии поэта. — Зарубежные славяне и русская культура. Л., 1978, с. 223.–251.
³³  Буслаев Ф.И . Историческая грамматика русского языка. М., 1959, с. 28. Этот тезис в какой-то мере предвосхищает открытую позже Ф. де Соссюром дихотомию язык / речь.
³⁴ Соблазнительно видеть здесь параллель с “яфетологией” Н.Я. Марра; учение о единстве глоттогонического процесса соприкасается с идеями Хлебникова.
³⁵ См. гл. «Великий закон» в «Шу-цзин», составленную, согласно преданию, Конфуцием. — Древнекитайская философия. Собрание текстов в 2-х т., т. 1. М., 1972, с. 104.–106;  Топоров В.Н . О числовых моделях в архаических текстах. — Структура текста. М., 1980, с. 3.–58 (там же — обширная библиография по вопросу).
³⁶ См.:  Григорьев В.П . Грамматика идиостиля, с. 79. Примечательно, что хлебниковская гипотеза, по которой в древнем разуме силы просто звенели языком согласных (V, 172), находит продолжение в трудах английского лингвиста М. Суодеша. По мысли филолога, человеческий праязык имел только одну гласную и одиннадцать согласных. —  Панов Е.Н . Знаки. Символы. Языки. Издание 2-е, доп. М., 1983, с. 55.
³⁷  Буслаев Ф.И . О преподавании отечественного языка, с. 174.
³⁸ Там же, с. 176.  Буслаев Ф.И . Исторические очерки ..., т. 1, с. 45 (гл. «О поэзии как игре жизни»).
³⁹  Буслаев Ф.И . Историческая грамматика русского языка, с. 95, 97;  Он же . О преподавании отечественного языка, с. 177.
⁴⁰ Перепечатано: V, 363.
⁴¹  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 3, М., 1869, с. 458. О козьей шкуре, огне, печи и прочем колдовском реквизите см.: Там же, с. 460.–461 и след. Эта черта славянских обычаев, описанных Афанасьевым, была позже использована Б. Пастернаком в стихотворении «Бабочка-буря». — См.:  Иванов Вяч.Вс . О научном ясновидении Афанасьева, сказочника и фольклориста. — Литературная учеба, 1982, № I, с. 158.
⁴²  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 3, с. 460.
⁴³ См.:  Дуганов Р.В . Жажда множественности бытия. — Театр, 1985, № 10, 143.
⁴⁴  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 142.
⁴⁵ Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым, с. 33. См. также:  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1. с. 26, 142.
⁴⁶ Там же. Автор цитирует «Славянские древности» П. Шафарика (т. 1, с. 332). Эта эмблематика, несомненно, была известна Хлебникову. Ср. заглавие и мифологический план “сверхповести” «Дети Выдры»; об этом в нашей работе «Несколько ключевых образов Хлебникова».
⁴⁷  Буслаев Ф.И . Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. 2. СПб., 1861. Древнерусская литература и искусство, с. 8.
⁴⁸ Там же, с. 9. См.:  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 2. М., 1868, с. 225.
⁴⁹  Буслаев Ф.И . Историческая грамматика, с. 266. См.:  Афанасьев А.Н . Поэтические воззрения славян на природу, т. 1, с. 6–7.
⁵⁰  Буслаев Ф.И . Историческая грамматика, с. 267. Возможно, указанными причинами объясняется хлебниковская осторожность в использовании крупных словесных конструкций, в том числе и фразеологизмов. — См.:  Григорьев В.П . Грамматика идиостиля, с. 70.–71. Ср.: Как часто дух языка допускает прямое слово, простую перемену согласного звука в уже существующем слове, но вместо него весь народ пользуется сложным и ломким описательным выражением и увеличивает растрату мирового разума временем, отданным на раздумье (V, 228).
⁵¹  Веселовский А.Н . Психологический параллелизм и его формы в отражении поэтического стиля. — Поэтика. Труды русских и советских поэтических школ. Будапешт, 1982, с. 609.
⁵²  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 70.
⁵³ Там же, с. 8.
⁵⁴ Собрание снабжено предметно-именным указателем, где приведены фольклорно-мифологическис эквиваленты, или мифемы (т. 3, с. 817.–840).
⁵⁵  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 63.
⁵⁶  Якобсон Р . Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Виктор Хлебников. Прага, 1921, с. 45 (см. наст. изд.).
⁵⁷  Веселовский А.Н . Указ, соч., с. 613.
⁵⁸ См.:  Григорьев В.П . Поэтика слова, с. 251–299.
⁵⁹  Буслаев Ф.И . Исторические очерки..., т. 1, с. 4.
⁶⁰ Там же, с. 33.
⁶¹ Там же, с. 17.
⁶² Там же.

Воспроизведено по: Мир Велимира Хлебникова. Статьи и исследования 1911–1998.
«Языки русской культуры» М., 2000. Стр. 333–347, 808–812