Элизабета Левин

George Tkabladze (b. 1971 in Kutaisi, Georgia). New Constellation. 2009. Wood. 26.5×18.5×8.5 inch. http://www.giatkabladze.com/Fraims.html?=reviews.html

Короли времени, пространства и гиперпространства:

истории жизни
Германа Вейля, Теодора Калуцы и Велимира Хлебникова


Нельзя быть настоящим математиком, не будучи немного поэтом.
Карл Вейерштрасс1



В последние годы Россия открывает для себя творчество одного из ее замечательнейших поэтов, Велимира Хлебникова. На протяжении 60 лет после его смерти в 1922 г. имя поэта ассоциировалось лишь с несколькими “заумными” стихами и замысловатыми “математическими” текстами. Несмотря на то, что Маяковский называл его своим учителем, видя в основателе российского футуризма „Колумба новых поэтических материков“,2 критики относились к Хлебникову, как к труднодоступному „поэту для поэтов“, или даже просто как к “слабоумному”. После второй мировой войны советская критика объявила Хлебникова “формалистом” и “декадентом”, и его имя было надолго предано забвению.

Велимир Хлебников в 1915 г.Столетие со дня рождения поэта в 1985 г. совпало с движением New Age (Новый век) и с волной растущего интереса к эзотерическим темам на Западе. Работы Хлебникова стали привлекать к себе внимание как в России, так и в англоязычной среде. Сегодня о поэте уже не спорят. Его считают гением, стоящим в одном ряду с такими великими мастерами модернизма, как Малларме, Джойс, Паунд и Стейн, называя „непревзойденным мастером модернизма, владевшим блистательной техникой слова“.3 Сегодня работы Хлебникова стали достоянием мировой культуры, и много людей на всей планете верят, что в „нынешнее время глобальной разъединенности мир за пределами России обязан познакомиться с работами и идеями человека, считавшего себя Королем времени и Президентом Земного Шара“.4

Хотя по образованию Хлебников был математиком, круг его интересов был необычайно широк. Поэт, открывший новые пути слова, экспериментатор, неутомимый исследователь и популяризатор научных достижений, Хлебников стоял у самых истоков авангардистской культуры. Его в равной степени интересовали математика и поэзия, орнитология и философия, японский язык и мировая история. Кроме стихов и пьес, Хлебников печатал воззвания и манифесты, научные работы и математические расчеты периодичности исторических событий; статьи по вопросам архитектуры и социологии. Вдобавок он занимался вопросами лингвистики и печатал публицистические заметки. Обладая виртуозным даром слова, он создал новую область поэзии и словотворчества, основанную на неологизмах, игре слов, палиндромах, омонимах, анаграммах и на экспериментах с “вздором”. Совместно с другим российским поэтом, Алексеем Крученых, Хлебников разработал идею создания заумного языка будущего, названного неологизмом заумь. Хлебников объяснял, что целью этого языка была выработка умения обращаться непосредственно к чувствам читателя, минуя стадию логического анализа слов.

Несмотря на такое многообразие интересов, Хлебников уверял, что его жизнь и творчество были монолитны. Он полагал, что все его занятия сводились к одной теме создания основного закона времени,5 числового закона, который бы охватывал все проявления жизни. Некоторые биографы относились к деятельности Хлебникова, как к “математической философии истории”, сводившейся к своеобразному цифровому анализу хронологических таблиц в попытках отыскать волны времени, установить периодичность исторических событий и человеческих судеб. Поэт верил, что мир един, и что в основе всех языков, образов и событий лежат не только присущие им законы, но и единый общий закон, управляющий всем происходящим в мире. Слова, буквы и числа служили ему ключами к пониманию вселенной, а человек представлялся ему местовременной точкой.6 Хлебников писал, что для того, чтобы построить вселенную, необходимо лишь вглядеться в три первые цифры, как будто в хрустальный шар.

В начале 1920-х годов, после кропотливых вычислений, поэт объявил, что ему удалось найти алгоритмы, описывающие ряд разнообразных событий. Закон времени, открытый Хлебниковым, носил универсальный характер, позволяя объединить такие разные явления, как смена настроений в отдельной личной жизни и падение или взлет великих империй. Поэт полагал, что нашел уравнение, описывающее звезды и голоса, мысли, рождение и смерть. Он верил, что стал первым человеком, чья нога ступила на Материк Времени. Это открытие, опубликованное в книге «Доски судьбы» (1921), основывалось на наблюдении Хлебникова, что во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный — через 2n дней. Видение будущего не только не пугало его, а порождало в нем чувство освобождения от уз судьбы:


      Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством.7

Для большинства читателей математические выкладки Хлебникова оставались ребусами и головоломками, игрой слов и чисел. Но для тех немногих, кто следовал его призывам принять участие в его поиске, став вместе с ним сотворцом новой реальности, в лингвистических экспериментах Хлебникова (в отличие от других футуристов) открывался целый мир, исполненный смысла и значения. Работы Хлебникова, основанные на глубоком знании филологии, математики, естественных наук и мифологии, представляли собой необычную для того времени целостную картину мира (холизм). Поэт был убежден в пульсации всех отдельностей мироздания и их сообществ; для него весь мир состоял из первичных пульсирующих сил, математические свойства которых были конкретным выражением природы вселенной и всего в ней сущего.8 Сравнивая идеи Хлебникова с развитием современной физики, биографы пришли к заключению, что он был настоящим будетлянином — человеком, намного опережавшим свое время. По их мнению, он был не просто поэтом, а оригинальным мыслителем и ученым, достигнувшим немалых успехов на пути понимания единых законов мира.

Законы судеб и единая теория мировой истории Хлебникова никем не доказаны, по-прежнему оставаясь интригующими, но чудаковатыми теориями. Тем не менее сам по себе необычный образ мышления поэта представляет интерес для историков развития научной мысли. В частности, Ш. Дуглас писала, что


разработанный Хлебниковым процесс научного открытия — путь “изобретателя-исследователя” — сам по себе представляет ценность. Так, например, идеи Хлебникова о пульсирующей природе вселенной могут быть сравнены с тантрической космологией или с квантовой механикой. Этот факт должен вызывать особый интерес у историков современных идей.9

В свете настоящего исследования это предложение кажется как нельзя более уместным и своевременным. Многие ученые сожалеют о том, что публикуется мало работ по вопросам истории развития научной мысли. Причины тому нетрудно понять: ведь для того, чтобы стать исследователем в этой области, человеку надо приобрести знания в естественных науках, в искусстве и в общей истории, а при сегодняшней тенденции к специализации идеями поэтов, как правило, занимаются литературные критики, а идеи математиков остаются доступными лишь другим математикам. Работы Хлебникова, представлявшие необычный сплав математики, лингвистики и поэзии, были необычайно трудны для понимания критиков. Сам поэт называл себя художником числа и предлагал создать новый класс художников, работающих с числами. Он писал:


     В последнее время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной, так, как я ее вижу, и оттуда, откуда ее вижу. Это искусство, развивающееся из клочков современных наук, как и обыкновенная живопись, доступно каждому и осуждено поглотить естественные науки.10

Нет сомнения в том, что математические теории единого закона времени и вселенной были в свое время и остаются сегодня лежащими за пределами основных путей научной мысли. Но были ли они исключительными в свое время, или же можно было столкнуться с их отголосками и в работах современников Хлебникова? Некоторые биографы сравнивали идеи поэта с попытками французских символистов XIX века представить холистский (т.е. целостный, глобальный) взгляд на мир. Так, Малларме связывал звуки с цветами, а Оскар Милош занимался построением квазинаучной картины вселенной, сотканной из Любви. Но широта мировоззрения Хлебникова и его желание ввести в поэзию научные методы резко отличались от всех его предшественников. Его работы характеризовались математическим образом мышления, зачастую больше напоминая аналитическую теорию чисел, чем метафизические философствования. По словам поэта Н. Асеева, Хлебников был меньше всего похож на типичного литератора того времени.

Но, может быть, подход Хлебникова казался странным только лишь литераторам? В некотором смысле его теории единого числового закона вселенной были более близки по духу физической единой теории поля, чем поэтическим экспериментам. Так, например, немецкий „ведущий математик и знаток физики, человек, наделенный острым чувством философии и поэзии“,11 Герман Вейль характеризовал следующей поэтической фразой положение в науке в начале ХХ века: „И сейчас, в наше время, произошел катаклизм, сметающий волной время и материю, до сих пор рассматривавшиеся как наиболее прочные столпы естественных наук, но цель его — лишь высвободить новое пространство для более широких концепций, требующих более глубокого рассмотрения“.12 Эта необходимость углубленного понимания мировых процессов побудила Вейля стать творцом первой единой теории поля. В биографии Эйнштейна сказано:


      Пионерами создания первой единой теории поля стали два математика. Первая попытка большого объединения,13 основанная на обобщении римановской геометрии в четырехмерном пространственно-временном пространстве, была предпринята Германом Вейлем в 1918 г. Вдохновленный работой Вейля, математик и непревзойденный лингвист Теодор Калуца первым предложил идею о том, что большое объединение может быть получено путем расширения пространства-времени до пятимерного пространства. Его статья на эту тему была опубликована в 1921 г., но идея у него родилась еще в 1919 г., потому что в апреле этого года Эйнштейн писал ему: „Эта идея обоснования (единой теории поля) путем введения модели мира в виде пятимерного цилиндра никогда не приходила мне в голову ‹...› На первый взгляд, мне необычайно нравится Ваша идея“.14

Начиная с 1921 г., имена этих двух пионеров единой теории поля, немецких математиков и лингвистов Германа Вейля и Теодора Калуцы, были как будто предопределены упоминаться вместе во всех энциклопедиях истории научной мысли. Хотя для многих ученых того времени идеи Вейля и Калуцы казались лишенными смысла абстрактными построениями, сегодня является уже общепризнанным фактом, что именно они вдохновили интерес Эйнштейна к единой теории поля. Поиск “большого объединения” стал основным занятием Эйнштейна на протяжении 30 последних лет его жизни.

Много исследований посвящено поразительным теориям Вейля и Калуцы. Но кажется, что никто не обратил внимания на еще более поразительный факт: Вейль и Калуца были селестиальными близнецами! Более того, никто не заметил, что они были селестиальными близнецами неповторимого и странного российского математика и лингвиста Хлебникова, уверявшего, что в период 1919–21 гг. он стал первым человеком, сумевшим записать в одном уравнении универсальный единый закон, содержавший в себе все законы Моисея и весь Коран!15

Во времена Вейля–Калуцы–Хлебникова попытка создать единую теорию мира воспринималась, как красивое и элегантное, но никому не нужное и бессмысленное упражнение в математике. Только считанные мыслители того времени уделяли внимание таким спекуляциям. В соответствии с известным астрофизиком Джоном Бэрроу, автором книги «Теория всего»:


      Лишь крайне редко отдельные амбициозные ученые пытались создать физическую теорию, которая бы объединяла все общепринятые теории различных сил природы в единое уравнение, из которого в принципе могли бы быть выведены все явления.16

Судьба теорий единого поля Калуцы и Вейля во многом походит на судьбу поэзии Хлебникова: они были преданы забвению до празднования столетия со дня рождения их авторов. Сегодня эти идеи стали достоянием теоретической физики, и под ними готовы подписаться наиболее яркие умы современности. Несмотря на то, что окончательный приговор наукой еще не вынесен, все больше физиков склонны поверить в существование так называемой «Теории всего» (Theory of Everything, TOE). Эта глобальная физическая теория еще не достроена, но если она окажется верна, то сумеет объединить все известные типы взаимодействий в физическом мире. Считается также, что она объединит все законы природы в единое утверждение, подтверждающее неизбежность всего произошедшего, происходящего и того, чему еще суждено произойти в материальном мире. Эта теория стала последним словом в науке, и ее живо обсуждают даже в популярной печати. Интересно, что по мере работы над этой темой физики пришли к теории “суперструн”, существование которой было бы невозможно без концепции многомерных пространств Калуцы, который, в свою очередь, был вдохновлен на поиск Вейлем! Так как теория суперструн должна стать синтезом всей физики ХХ века, то в «Научном энциклопедическом словаре» можно прочитать: „Если теория суперструн верна, то вся информация, содержащаяся в этой энциклопедии, может быть выведена из одного уравнения“.17

Но подумайте, сколько чернил мы можем сэкономить! Какой отдых для чернильниц!, — воскликнул Хлебников, когда понял, что сумел свести все законы Библии к единому математическому уравнению.18 Его не понимали, и над ним смеялись. Сегодня кажется, что его слова должны были бы послужить эпиграфом к теории суперструн. Более того, каким-то странным “футуристским” образом Хлебникову, верившему в то, что весь мир был построен из пульсирующих струн, удалось предугадать значимость слова “струна” в новейшей картине мира. Мечтая о своем едином мировом заумном языке, построенном из единиц азбуки, Хлебников провозглашал: Корни лишь призрак, за которыми стоят струны азбуки.19 И действительно, согласно теории суперструн, все вещество, состоящее из протонов и нейтронов, включая наши тела и самые отдаленные звезды, в конечном итоге состоит из “струн”. Если раньше “строительными кирпичиками” мироздания были “точечные элементарные частицы”, то теперь элементарные частицы, составляющие атом — кварки, бозоны, лептоны — представляются элементарными одномерными протяженными вибрирующими объектами, или струнами. По наитию Хлебников уже в 1919 г. относился к своим абсолютным буквам — строительным кирпичикам его мира — не как к классическим “частицам” языка, а как к осциллирующим струнам. Свою убежденность „в пульсации всех отдельностей мироздания и их сообществ“ поэт пророчески объяснял весной 1920 г. своему другу Андриевскому: „Пульсируют солнца, пульсируют сообщества звезд, пульсируют атомы, их ядра и электронная оболочка, а также каждый входящий в нее электрон. Но такт пульсации нашей галактики так велик, что нет возможности ее измерить. Никто не может обнаружить начало этого такта и быть свидетелем его конца. А такт пульсации электрона так мал, что никакими ныне существующими приборами не может быть измерен. Когда в итоге остроумного эксперимента этот такт будет обнаружен, кто-нибудь по ошибке припишет электрону волновую природу. Так возникнет теория лучей вещества“.20

Получается, что трое в высшей степени странных селестиальных близнецов посвятили всю свою жизнь вопросу ТОЕ. В 1919–21 гг. каждый из них, независимо друг от друга, был уверен, что стал первым в мире человеком, записавшим верные уравнения этой теории. Более того, все трое получили математическое образование и считались непревзойденными лингвистами и мастерами языка. Согласно принципу красоты, являвшемуся для каждого из них важнейшим критерием истинности научной теории, следовало бы полагать, что такие совпадения (или симметрия) никак не могли быть случайными. Хлебников однажды написал:


Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы.
21

Если звезды были неводом, то все три селестиальных близнеца были их дневным уловом. Глядя на их жизни, можно предположить, что все трое находились в одном и том же потоке космической идеи, отраженной тем же Θ-фактором.

Эта история не просто история трех селестиальных близнецов, а история трех математиков. С появлением новых концепций и областей математики XIX и ХХ веков, эта наука настолько усложнилась, что в наше время математикам зачастую не удается объяснить темы своих интересов не только другим ученым, но даже математикам, специализирующимся в других областях. Таким образом, у них зачастую растет чувство изолированности и обособленности, вызванное невозможностью поделиться с другими наиболее волнующими их вопросами. Эта вынужденная интеллектуальная обособленность привела к тому, что, как правило, математики выглядят людьми отчужденными и даже странными. Как отмечается в «Биографиях математиков», их обычно больше всего занимают вопросы происхождения, распространения и развития абстрактных идей.22 Из-за этого жизнеописания великих математиков обычно фокусируются на научных теориях, не придавая значения ничему событийному или личному. Вейль, Калуца и Хлебников не были исключением: их жизни были в высшей степени “безличными”. Хлебников, например, писал:


      Я не смотрел на жизнь отдельных людей; но я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет, увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны ли волнам его жизни мера, порядок и стройность.23

Так как этим математикам было интересно заниматься универсальными вещами, то и их биографии содержат очень мало личных подробностей. К этому надо добавить, что эти селестиальные близнецы не только были математиками, а еще и родились в Скорпионе, самом таинственном и скрытном знаке Зодиака. В астрологии принято считать, что Скорпионы очень замкнутые люди, и их нелегко познать. Их девиз: „Я творю“24 (кстати, не зря Хлебников величал себя творянином!), и поэтому с ними можно познакомиться, лишь поняв их творчество. В последующем эссе мы увидим, что величайшим достижением этих людей была их редкая способность к творчеству: своим аналитическим умом они создавали новые геометрии, новые измерения, новые языки и даже новые вселенные.

Скудность биографического материала нисколько не умаляет значения симметрии в жизни и творчестве Вейля, Калуцы и Хлебникова. Читая их истории, мы видим, что им был чужд турбулентный мир эмоций Крейна и Хемингуэя. Мистический мир посвященных (Милош-Волошин) вовсе не интересовал их. Их не волновали ни деньги (Асторы), ни власть (Розенберг-Геринг). Их мир был миром абстрактных построений, миром будущего. Этот мир, математически построенный ими, служил для них убежищем от буден. Это короткое эссе — попытка представить их прозрачный, но холодный мир математических теорий. В этом мире мало места человеческим взаимоотношениям (Каутский-Уайльд) или сновидениям (Мачадо-Юнг). За паутинкой их блестящих идей скрывался новый мир блистательного будущего.

Они родились 9 ноября 1885 г.

Все три селестиальных близнеца родились в провинции, вдали от столичной суеты. Герман Клаус Хуго Вейль родился в маленьком городе Эльмсхорне, расположенном в Шлезвик-Гольштейне недалеко от Гамбурга. Теодор Франц Эдуард Калуца родился в маленьком силезском городе Ратибор, принадлежавшем тогда Германии (нынешний польский Рацибож в 80 км к юго-западу от Катовиц). Виктор Владимирович Хлебников (впоследствии Велимир) родился в селе Малые Дербеты (Ханская ставка) Астраханской губернии (в 80 км. южнее Волгограда). Поэт придавал большое значение месту своего рождения. Он писал: Принадлежу к месту Встречи Волги и Каспия-моря (Сигай). Оно не раз на протяжении веков держало в руке весы дел русских и колебало чаши.25 Одной из причин того, что Хлебников занимался объединением всего сущего в единое целое, была его детская попытка объединить культуры калмыцких кочевников — монгольских буддистов — с православием его родителей. В «Свояси» он писал:


      В «Детях Выдры» я взял струны Азии ‹...› Отдельные паруса создают сложную постройку, рассказывают о Волге как о реке индоруссов и используют Персию как угол русской и македонской прямых. Сказания орочей, древнего амурского племени, поразили меня, и я задумал построить общеазийское сознание в песнях.26

Вейль и Калуца тоже родились в пограничных районах. На земли Шлезвика и Гольштейна претендовали в разные периоды Дания, Швеция, Римская империя, Пруссия и Австрия. Район был населен датскими меньшинствами в немецкой среде и немецкими меньшинствами, жившими среди датчан. Это привело в XIX в. к длительному конфликту между Данией и Пруссией. Подобная конфликтная ситуация наблюдалась и в Ратиборе, месте рождения Калуцы. Согласно местным преданиям, город был основан в IX в. принцем Рацибором и с Х в. принадлежал Польше. В XIV в. он перешел во владения Габсбургов, и был возвращен Польше после окончания второй мировой войны.

Будущая профессиональная жизнь этих селестиальных близнецов как будто отражала их врожденную “провинциальность”. Их интересы были далеки от основных вопросов своего времени, оставаясь в “математической провинции”; а их творчество было отмечено уникальным стремлением объединять различные темы, как будто в попытке примирить все народности, сражающиеся за право владения землей, на которой они родились.

В отличие от Овна Брэгга, верившего, что все в жизни определяется началом, Вейль верил, что „все начала туманны“.27 В полном соответствии с этим убеждением информация о первых годах жизни этих селестиальных близнецов практически отсутствует. Биографии Калуцы сразу окунаются в мир его математических идей. Несмотря на то, что виртуозный немецкий язык и философская глубина текстов Вейля не уступали произведениям Германа Гессе, автобиографию он посвятил исключительно вопросам науки и философии. Поэт Хлебников, предпочитавший писать в эпическом стиле, оставался безличным даже в автобиографических заметках.

Типично для атмосферы Скорпиона то, что большая часть их жизни оставалась скрытой от постороннего взора. Лундстед предполагала, что такая скрытность служит защитой от страха быть отторгнутым, свойственного детям-Скорпионам из-за постоянной критики какого-либо члена семьи. Если над таким ребенком смеются, когда он пытается высказать свои оригинальные интуитивные соображения, то он обычно вырабатывает защитный механизм: “вместо того, чтобы еще раз испытать отторжение, он учится держать свои мысли при себе, вырастая в высокого, таинственного “пленительного чужака””.28 Возможно, что такой механизм наблюдался и в жизни этих селестиальных близнецов. Их идеями не раз пренебрегали в зрелом возрасте. Все они были очень мягкими и ранимыми людьми, никогда не искавшими карьеры или славы. О Хлебникове доподлинно известно, что отец не признавал его идеи, и между отцом и сыном были тяжелые разногласия по поводу образа жизни Велимира. Кроме того, даже в коротенькой анкете поэт счел нужным специально отметить, что многие Хлебниковы отличаются своенравием и самодурством.29

Все три отца были образованными людьми, проявлявшими искренний интерес к наукам и философии. Отец Калуцы был известным лингвистом, чьи работы по фонетике немецкого языка и по анализу стихов Чоссера пользовались большой популярностью у современников. Несмотря на то, что Теодор не выбрал профессию отца, он сохранил на всю жизнь интерес к языкам, литературе и философии. Калуца стал редким знатоком лингвистики, изучив 15 языков, включая древнееврейский, арабский, венгерский и литовский.30

Отец Вейля, Людвиг Вейль, был директором банка. Именно в отцовской библиотеке юный Герман еще школьником был пленен книгами Канта. Как и Калуца, Вейль не избрал профессию отца. Числа для него имели большее значение, чем скупые данные в экономике. Числа казались ему чарующими загадочными живыми существами. С раннего детства Вейль и Калуца непреодолимо влеклись к миру математических абстракций, и оба считались блестящими учениками в своих гимназиях.

Отец Хлебникова, Владимир Алексеевич, шесть лет проработал в Калмыкии попечителем Малодербентского улуса. Орнитолог и лесовод, ставший одним из основателей первого в СССР Астраханского заповедника, он был автором многих работ о природе и культуре района дельты Волги. Отец часто брал сына в научные и служебные поездки по волжским лесам и степям, прививая мальчику любовь к языкам людей и птиц. В доме Хлебниковых были книги Толстого и Дарвина, и мальчик жил в атмосфере любви к науке. Тем не менее подобно своим селестиальным близнецам, Хлебников не последовал по пятам отца. Несмотря на искреннюю любовь к орнитологии, он не вступил ни на путь естествоиспытателя, ни на путь государственного служащего. Может быть, такое поведение отражало страх этих селестиальных близнецов не оправдать больших надежд своих отцов, а может быть, и просто отроческий протест против родителей. Но все это будет позже. А пока Хлебников вспоминал о себе в детстве: Он был настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести — семь. Он осмеливался даже думать, что вообще там, где мы имеем одно и еще одно, там имеем и три, и пять, и семь, и бесконечность.31 (Поразительно, но Вейль впоследствии определял математику как науку о бесконечном!)

В 18 лет все трое провинциальных юношей блестяще окончили гимназию. В том же году Вейль, Калуца и Хлебников поступили, соответственно, на математические факультеты Геттингенского, Кенигсбергского и Казанского университетов. Все трое проучились там с 1903 по 1908 гг.

Вейль полагал, что для воспитания математика крайне необходимо получить поддержку среды. Он вспоминал: „Такие университеты, как Геттинген или Кенигсберг в золотой период перед 1914 г. были особенно благоприятны для развития живой научной школы“.32 Обоим германским селестиальным близнецам посчастливилось именно в этот золотой период учиться в этих лучших университетах. В 1903 г. Вейль по рекомендации директора гимназии, который по случаю оказался кузеном Давида Гильберта — одного из величайших математиков ХХ в. — поступил в Геттингенский университет. Еще со времен Гаусса и Римана этот университет славился своими математическими традициями. Дальнейшим расцветом математической школы в начале ХХ в. Геттинген был обязан Гильберту и Минковскому. Студены и посетители съезжались со всего мира, чтобы принять участие в деятельности этого математического факультета. Впоследствии Вейль вспоминал: „Гильберт и Минковский были истинными героями этого периода величия и расцвета, который испытывала математика в первые незабываемые декады века в Геттингене. Клейн руководил как отдаленный бог, “божественный” заоблачный Феликс“.33 (Хотя Хлебников и не учился в Геттингене, но и его героем был Минковский. Он писал о себе:


Уравнение Минковского
На шлеме сером начертал
И песнезовом Маяковского
На небе черном проблистал.
34)

Герман Вейль. 1908 г., ГеттингенВейль вспоминал, как по наивности он в первом семестре осмелился записаться на курс лекций Гильберта о понятии числа и квадратуре круга. Большая часть материала была выше его понимания, но он ощущал твердую решимость изучить все, что написал его учитель. После первого курса Герман отправился домой с книгой Гильберта по алгебраической теории чисел под мышкой, и за летние каникулы он разобрал эту работу, не имея никаких предварительных знаний по этим вопросам. В старости он писал: „Это были счастливейшие месяцы моей жизни, свет которых сквозь годы, обремененные нашим обычным грузом сомнений и ошибок, согревает мне сердце“.35 В душе Вейля на смену обыденному миру пришли математические пространства Гильберта и Минковского. Одну из своих наиболее популярных книг Вейль впоследствии озаглавил «Пространство, время, материя» (1918), перефразируя и расширяя название книги Минковского «Пространство и время» (1907). Вейль стал одним из наиболее блестящих студентов Гильберта; в 1908 г. он успешно защитил докторскую диссертацию и получил место приват-доцента (скудно оплачиваемую должность лектора) в Геттингене.

В то время как Вейль начал учебу в Геттингене, Калуца поехал в Кенигсберг, город, в котором родился Кант. Кенигсбергский университет тоже гордился своей математической школой. Здесь учился и до 1896 г. преподавал Гильберт. Здесь Минковский получил докторскую степень и преподавал в 1894–96 гг. Будущий соавтор Вейля, математик-интуитивист Брауэр тоже окончил Кенигсбергский университет. В этом университете Калуца в 1909 г. защитил докторскую диссертацию по теме преобразований Чирнгауза и получил пост приват-доцента.

Хлебников тоже учился в стенах университета, из которого вышли прославленные математические теории. Именно в Казанском университете великий российский математик Николай Лобачевский (1792–1856) осмелился восстать против здравого смысла и дать миру революционную неевклидову геометрию. К несчастью для Лобачевского, несмотря на высокую оценку Гаусса, его работы не получили широкого признания при его жизни. На родине ослепший математик чувствовал себя непонятым и непризнанным. Слава пришла к нему лишь после его смерти. Лобачевский вложил много энергии в создание казанской математической школы и математических обществ. Вольнодумный дух математика продолжал направлять многие поколения любознательных студентов. Для Хлебникова жизнь и работа Лобачевского служили источником вдохновения и примером самопожертвования во имя математики будущего. Но Хлебникова воодушевлял не только Лобачевский-геометр, он восхищался широтой интересов этого мыслителя, интересовавшегося языками, историей, искусством и восточными культурами. Для Хлебникова Лобачевский стал “Королем пространства”. Впоследствии поэт сравнивал бытовые языки с евклидовой геометрией, а свои неологизмы он сравнивал с математикой Лобачевского, приписывая им возможность трансформации мира.36 Для последователей Хлебникова поэт занял место продолжателя дела Лобачевского, он стал для них “Королем времени”.

К сожалению, Хлебникову в университете не удалось найти таких преподавателей математики, которые бы отвечали его ожиданиям. Со временем он перешел на факультет естественных наук. Этот переход не оказался удачным для его будущей карьеры, так как, прозанимавшись столько же времени, как и его селестиальные близнецы, он в 1908 г. окончил университет, не получив ученой степени. Вместо научных трактатов Хлебников в том же году напечатал свои первые стихи в литературном альманахе «Весна». Его жизнь сменила курс, и вместо математики на первое место вышли поэзия и лингвистика. На протяжении нескольких последующих лет он, подобно Вейлю и Калуце, практически не зарабатывал денег. Но эти селестиальные близнецы были достаточно равнодушны к деньгам. Как писал о себе Хлебников:


Мне мало надо!
Краюшку хлеба
И каплю молока.
Да это небо,
Да эти облака.
37

Начиная с 1908 г. Хлебников продолжил занятия, а точнее, сбор информации и расширение интеллектуальных горизонтов в Петербургском университете. Его эклектические интересы включали в себя лекции по биологии, санскриту, славянским языкам и пушкинские семинары. Отец Хлебникова был очень огорчен тем, что сын не хотел ограничить себя каким-либо одним предметом. Но начинающий поэт уже тогда решил следовать своим уникальным путем художника числа. На сомнения отца он отвечал, что еще настанет день, когда тот сможет гордиться сыном, развернувшим перед человечеством волшебную скатерть-самобранку знаний, приглашая всех к духовному пиру.38

Хлебников полагал, что ему незачем получать ученую степень. Многим оставалось непонятным это странное отношение к формальным занятиям. Но был, по крайней мере, один человек, который мог бы понять мотивы Хлебникова. В «Воспоминаниях» Вейль делился размышлениями по поводу своего “странного” характера:


     Мои собственные математические работы всегда были достаточно бессистемными, без метода или связи. Для меня важнее выражение и форма, чем само знание. Но я верю, что и вне связи с моим странным характером есть что-то в самой математике, в отличие от экспериментальных наук, что приближает ее по характеру ближе всего к свободному творчеству художника. По этой причине нынешние научные тенденции создавать научные институты не очень подходят для математики, где отношения между учителем и учеником должны быть мягче и свободнее. В искусствах мы, как правило, стараемся не навязывать творческим художникам систематическое обучение в школах.39

Девизом творчества Вейля стала его крылатая фраза: „В своих работах я всегда пытался объединить правду с красотой, но когда я был должен выбрать одно из двух, я обычно выбирал красоту“.40 Эти слова намекали на большую духовную близость Вейля к художникам, чем к исследователям. Вейль чувствовал, что ему не по душе ограничивать себя какой-либо одной из областей математики, и что ему нельзя слишком строго следовать по стопам своих учителей. Еще в Геттингене он стал расширять круг своей специализации, когда в 1911 г. ему поручили читать лекции по теории поверхностей Римана. Ознакомление с этим материалом вызвало у него острое чувство неудовлетворенности существующими решениями. Тут Вейлю пришла на помощь его странная черта характера: редкое умение объединять на первый взгляд разобщенные темы или понятия. Уже в своей первой самостоятельной публикации, озаглавленной «Концепция поверхности Римана» (1913), он создал новую область математики, объединив теорию функций с геометрией, и тем самым дав новую жизнь современному анализу, геометрии и топологии. Вопреки растущей тенденции к узости специализации математиков, Вейль постепенно становился одним из наиболее широких и универсальных математиков современности.

На этом объединении Вейль не остановился. У него все сильнее рос интерес к математической физике. Этот интерес усилился благодаря переезду в Цюрих, где ему в 1913 г. представилось место профессора математики в Технологическом институте. Там Вейлю посчастливилось сотрудничать с Эйнштейном, увлекшим его теорией относительности. С характерным для него энтузиазмом Вейль посвятил последующие пять лет изучению математических основ этой новой теории. Вейль считал, что это были самые счастливые годы его жизни, когда единственной помехой его спокойствию и творчеству были постоянные приглашения перейти в другие университеты. Вейль вспоминал, что они отвлекали его, „потому что принятие таких решений беспокоило меня“.41

В 1913 г. Вейля пригласили вернуться в Геттинген, чтобы сменить профессора Клейна. Это было такое престижное приглашение, что любой математик принял бы его, не задумываясь ни на секунду. Но для Вейля ни карьера, ни деньги никогда не стояли на первом месте. Он предпочел остаться в Цюрихе возле Эйнштейна. В «Воспоминаниях» он описывал, как, мучаясь — принять или не принять пост — он до полуночи кружил со своей женой Хеллой по кварталам Цюриха. Затем он решительно впрыгнул в последний трамвай, чтобы протелеграфировать о принятии предложения, но в последний момент сообщил о своем отказе.42 В тот раз Вейль, подобно Хлебникову, доказал, что интерес к работе был для него важнее карьеры. Более того, Вейль продемонстрировал, что в его жизни интуитивные реакции преобладали над чистым разумом. В этом он был похож на Эйнштейна, родившегося в Рыбах и полагавшего, что интуиция должна брать верх над разумом.

В 1918 г. Вейль напечатал книгу «Пространство, время и материя». Эта книга, получившая высокую оценку Эйнштейна, не только выявляла глубину познаний Вейля в относительности, а еще и свидетельствовала о его искреннем интересе к философии. Вейль твердо верил, что нельзя отделять философские проблемы от задач науки и математики. Он не писал как “чистый математик” или “физик”, потому что, по его мнению, сложные проблемы не могут быть разрешены, пока отдельные науки будут продолжать догматично придерживаться старых методов, оставаясь в рамках произвольных границ.43 В своей книге Вейль не только говорил о необходимости слияния физики с математикой, а еще и стремился изложить свой предмет с мастерством художника слова. О нем писали: „Герман отличался необычайно острым и сильным чувством языка. Для него было делом величайшей важности прекрасно выразить себя: четко, лаконично, элегантно, построив свои работы ясно и логично. Он требовал от себя абсолютного мастерства в языке“.44

Во времена Вейля к математикам относились, как к бездушным вычислительным машинам, не способным к пониманию искусств и литературы. Вейль, слывший большим знатоком и любителем поэзии, на своем примере показал всю ошибочность этих заблуждений. Для того, чтобы выразить свое видение мира, он искал новый, особый “адекватный” язык. Вейль настолько преуспел в своей попытке превратить научные статьи в творческие литературные работы, что о нем писали: „Он воистину был не только великим математиком, а еще и великим математическим писателем. Его стиль, оставаясь популярным, отличался замечательным богатством идей. Его открытия не просто записаны в истории математики, а еще и записаны его собственным несравненным стилем, доступным для широкого читателя“.45

Этот новый язык Вейля впоследствии получил название литературной формы “математического эссе”. На праздновании столетия со дня рождения Вейля его сын говорил: „Фрейденталь назвал моего отца создателем новой литературной формы: математического эссе. И действительно, в своих философски направленных писаниях он ближе всего подходит к воистину математически-физическому эссеисту. „Наука, — говорил он в предисловии к «Философии математической и естественной науки», — вымрет ‹...› без постоянного взаимодействия между ее фактами и построениями, с одной стороны, и образностью идей, с другой стороны“. Образность идей! В качестве математика ему приходилось оперировать знаками и символами; но он дополнял это языком, и подчас могучим проникновенным языком, который свободно обходился с “образностью идей”. Как математический физик, он однажды заявил, что нам невозможно обойтись без языка, особенно в квантовой физике“.46

Вейль много писал о пространстве, времени, материи, энергии, силах, геометрии и топологии, т.е. обо всех ключевых понятиях современной физики. О нем писали, что в отличие от “чистых математиков” он поражал глубиной познаний физического мира.47 Представление его работ тоже отличалось от привычных работ математиков. Профессор Янг, например, полагал, что Вейль „прекрасно писал“, и что его влияние „было значительным во многих областях, таких как логика, философия и, наверное, даже искусство“.48 Сын Вейля особенно подчеркивал поэтические наклонности своего отца: „Но был еще и другой Герман Вейль, о котором следует рассказать: писатель, стилист, поэт, знаток литературы. Для меня, как для мальчика, растущего под его крылом, а позднее — юного гуманитария, самые яркие воспоминания о моем отце связаны с его страстью к литературе и к искусству литературного выражения, в общем — это можно заметить и в его работах: это выражается частично в его любви цитировать поэзию, прозу и философию, частично в частых экскурсах о роли языка (и символов) в изложении математических и физических идей; а частично и в его собственном стиле письма, сочетающего бескомпромиссную ясность с яркой поэтической образностью, а иногда и с подлинным философским чувством“.49

Было бы трудно отнести Вейля к традиционным узким рамкам “математических”, “физических” или “лингвистических” наук, потому что в его работах в равной степени отражались философия, математика, физика и поэзия. В то время как Хлебников искал свой заумный язык для того, чтобы с его помощью изложить мировые законы, Вейль посвятил себя поискам “адекватного языка”, способного прояснить сущность мира. Хлебников отличался от других поэтов тем, что он использовал язык математики. Вейль отличался от других математиков тем, что он обращался к языку поэзии. В то время как литературоведы указывали на необходимость серьезных научных исследований поэзии Хлебникова, о Вейле писали, что использование поэзии в его математических статьях „заслуживает написания интересного эссе на эту тему“.50

Хлебников повсюду искал единства. Он полагал, что ученые, поэты и художники — все вместе заняты одним и тем же делом. Вейль мечтал о том же. Он писал, что: „“Математизирование” может оставаться одним из проявлений творческой деятельности, подобно музицированию или литературному творчеству“.51 (Подобно Хлебникову, Вейль любил заниматься словотворчеством, вводя такие неологизмы, как “математизирование”.) В заключение своих воспоминаний об отце сын Вейля подытожил: „Герман был математиком с душой поэта“.52

Склонность к поиску единства во всем мире привела Вейля в 1918 г. к попытке создать такую теорию, в которой электромагнитное и гравитационное поля являлись бы геометрическими свойствами временнóго пространства. Так как в то время физикам были известны только две основные силы — гравитация и электромагнетизм — то он был уверен, что ему удалось создать единую теорию поля. Математически и эстетически эта теория была настолько заманчива своей элегантностью, что Эйнштейн сразу же увлекся ею. Но уже через месяц ему с горечью пришлось признаться, что в этой теории был всего лишь один маленький недостаток: она не соответствовала действительности. В этот период письма Эйнштейна к Вейлю были написаны с иронией физика, разочаровавшегося в возможности решать мировые проблемы математическими методами: „Но можно ли обвинять Господа Бога в непоследовательности, если он не воспользовался открытой Вами возможностью привести физический мир к гармонии? Мне так не кажется“.53

Вейлю пришлось расстаться со своей теорией, но разработанный им математический аппарат впоследствии сыграл важную роль в создании квантовой механики и квантовой теории поля. Идеи Вейля также послужили источником вдохновения для французского математика Эли Картана, построившего общую теорию “обобщенных пространств”. Но, возможно, самым главным результатом этой работы Вейля стало то, что он заставил ученых понять, что заниматься одними силами, не относясь к другим, как к их геометрическим аспектам, было бы „нехудожественно“.54 С этого момента в науке начался поиск ТОЕ.

Теодор КалуцаСначала поиск Эйнштейна зашел в тупик. Но вскоре некий малоизвестный приват-доцент из Кенигсберга, Теодор Калуца, прислал ему свою работу. Математический ум Калуцы был пленен красотой идей Вейля, и он решил предложить свой оригинальный подход для достижения этой цели. Введя “свернувшееся” пятое измерение, Калуца доказал возможность объединить уравнения электроагнетизма и гравитации в обычном 4-мерном пространстве. Таким образом, Калуца пришел к выводу, что в 5-мерном пространстве гравитация и электромагнетизм были едины. Ему хотелось опубликовать свои результаты, но для этого ему требовалась рекомендация ученого с мировым именем. Калуца обратился за помощью к Эйнштейну, и тот посоветовал ему продолжить занятия этой темой, подчеркивая, что его подход был чрезвычайно оригинален.55 Этот подход был настолько необычен, что казалось, у неспециалистов не могло быть никакого шанса понять, о чем идет речь, несмотря на то, что Эйнштейн поверхностно объяснил, что теория просто означала „введение вектора из пяти компонентов в пространственно-временной континуум из четырех измерений“.56

Эйнштейн влюбился в теорию Калуцы, но эти идеи были настолько диковинны, что даже он задержал публикацию статьи на два года. У Калуцы не было никаких доказательств того, что мир был 5-мерным, но инстинкт подсказывал Эйнштейну, что математические выкладки были настолько красивы, что они могли быть и верными. В конце концов, он подал работу Калуцы в Прусскую академию наук в 1921 г., и сам опубликовал работу о 5-мерном методе.57 К теории Калуцы отнеслись как к математическому упражнению, лишенному физического смысла, но для Эйнштейна эта идея продолжала оставаться более похожей на действительность, чем любые существующие теории. Вскоре и Эйнштейну пришлось разочароваться в этой теории, потому что электрону в ней не оказалось места. Казалось, что и на этот раз физический здравый смысл взял верх над математической красотой. Но на этом история теории Калуцы не заканчивалась. В 1926 г. она была расширена шведским физиком Оскаром Клейном и стала известна под названием теории Калуцы-Клейна. Эйнштейн вернулся к ней в 1930 г., но и на сей раз без больших успехов.

Альберт ЭйнштейнДо 1919 г. Эйнштейна мало интересовала проблема единой теории поля, но работы Вейля показали ему художественную красоту этой идеи, а работы Калуцы настолько заворожили его возможностью “единства”, что всю оставшуюся жизнь он занимался решением этой проблемы. В те времена, когда никто не верил в возможность создания ТОЕ, нужно было обладать дальновидностью Эйнштейна, чтобы по-должному оценить замысел Вейля и Калуцы. Большинство физиков скептически отнеслись к Калуце: у них заняло немало времени смириться с 4-мерным пространством Эйнштейна, а тут от них требовалось перейти в 5-мерность! Но оказывается, что Вейль не остановился и на этом, предложив ввести идею многомерных пространств. Согласно сэру Пенроузу — одному из крупнейших математических физиков нашего времени — отцом обобщенной идеи n-мерных пространств стал именно Герман Вейль: „Насколько мне известно, ‹...› глобальную обобщенную концепцию n-мерности ввел Вейль (1922) ‹...› Идея многомерности получила широкое распространение в математике, и, безусловно, имеет решающее значение для любого глобального понимания пространственно-временной структуры“.58

Теории Вейля–Калуцы более 50 лет пролежали в забвении на пыльных полках истории математики. До 1980-х годов они казались лишь странным математическим казусом. Но тут Майкл Грин и Джон Щварц показали, что теория суперструн способна объединить как гравитацию с электромагнетизмом, так и сильные и слабые взаимодействия. Эта теория оперирует 10-мерным пространством, притом что 6 “лишних” измерений считаются “свернутыми”. Таким образом, теория Калуцы-Клейна заново возродилась. Эта судьба теории, сначала отвергнутой и высмеянной, а затем пересмотренной и возродившейся, была описана в исправленном издании книги «The New Ambidextrous Universe», написанной замечательным популяризатором науки Мартином Гарднером:


      Когда я ввел теорию Калуцы-Клейна в 24 главе первого издания этой книги (1970), я относился к ней исключительно как к забавному курьезу. Она казалась умным, но абсолютно невероятным способом объединить гравитацию с электромагнетизмом ‹...› Перед написанием этой книги я имел возможность узнать мнение по этому вопросу нескольких экспертов по квантовой механике. Ни один из них не слышал об этой теории. Вы можете представить себе мое удивление, когда 20 лет спустя физики заново открыли и обобщили эту теорию, введя несколько свернутых измерений. Эта обобщенная теория Калуцы-Клейна стала неотъемлемой частью ранних теорий единого поля и последующих ТОЕ вместе с теориями суперструн!59

Пенроуз рассказывал не менее поразительную историю о том, как известный физик, лауреат Нобелевской премии Паули отверг и высмеял теории Вейля. В 1929 г. Вейль предположил, что законы красоты требуют, чтобы у частиц со спином ½ были “античастицы”, их “зеркальные отображения”, имеющие спин −½ (противоположную “спиральность”, правый и левый винт). Первооткрыватель нейтрино Паули воспротивился этому предположению, доказывая, что оно противоречит экспериментальным данным. Но Вейля, в свою очередь, не убеждали результаты экспериментов. По его словам, „вещи реального мира были всего лишь приближением к идеям“.60 Время доказало “приблизительный” характер экспериментальных работ. После смерти Вейля обнаружилось, что данные, на которые опирался Паули, были неточными, а теория Вейля оказалась верной интуитивной догадкой. По иронии судьбы, уравнение Вейля, пришедшее к нему из мира “яркой поэтической образности”, сейчас общепринято в качестве уравнения того самого нейтрино, которое открыл высмеявший его Паули!61

В 1919 г. Эйнштейн в письме к Вейлю иронизировал: „Ваши аргументы замечательно гомогенны. За исключением того, что они не соответствуют реальности, они являются великолепным достижением чистой мысли“.62 Но математически мыслящий Вейль всегда помнил, что „внешность подчас обманчива“. В 1946 г. он по-своему ответил на стандартные обвинения физиков: „Мы, математики, чувствуем себя сродни Паули, потому что среди физиков он выделяется своим высокоразвитым органом математики. Но, несмотря на это, он все же физик, потому что в нем есть много присущего физику: истинный интерес к экспериментальным данным во всей их интригующей сложности“.63 В то время как физик Паули предполагал, что „Человек не должен объединять то, что Бог разделил“,64 математик Вейль верил в божественную силу чисел, позволявшую им объединять различные физические явления. Хлебников вторил ему в стихотворении «Числа»:


Вы даруете единство между змееобразным движением
Хребта вселенной и пляской коромысла,
Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы.
Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы
Узнать, что будет Я, когда делимое его — единица.
65

В мирах Калуцы, Вейля и Хлебникова истина всегда шла об руку с красотой. Сегодня в свете новых экспериментов кажется, что красота чистой математики взяла верх (по крайней мере, временно) над здравомыслием физиков-экспериментаторов. Это явление периодически проявляется в абстрактном мире математики. Нематематически мыслящим людям зачастую кажется, что математики тратят время на несуразные проблемы, не имеющие никакого отношения к реальной жизни. Но потом проходит 50 или 100 лет — и вдруг кого-то осеняет, что эти теории могут успешно применяться на практике. Большинство идей Калуцы и Вейля в области математической физики относились именно к этому типу “замороженных” идей. В этом смысле Вейля и Калуцу, так же как и Хлебникова, можно назвать истинными будетлянами, потому что их теории принадлежали будущему. В этом же смысле их работы могут быть названы идеями Скорпиона, потому что подобно орлу (второму символу Скорпиона) „они могут ближе всех подлетать к Солнцу (духу)“; и подобно птице Феникс (третьему, наивысшему символу Скорпиона) они способны “возрождаться из пепла”.66

1917–27 гг. были периодом расцвета творческих сил Вейля и Калуцы, однако их карьера оставляла желать лучшего. Вейль провел 15 лет в Цюрихе, упорно отклоняя предложения немецких университетов. Калуца на протяжении 20 лет оставался приват-доцентом в Кенигсберге. Создается впечатление, что какая-то сила тормозила его, не позволяя получить повышение. Но при этом Калуца не превращался в озлобленного или обиженного жизнью человека. Напротив, о нем вспоминают, как о добром человеке с прекрасным чувством юмора, которого любили студенты и коллеги. Подобно своим далеким селестиальным близнецам, Калуца отличался необычайно широким кругом интересов в литературе, языках и философии. О нем ходил забавный анекдот, что однажды в возрасте 30 лет он задумал доказать могущество абстрактной мысли. До этого времени Калуца не умел плавать и никогда не брал уроков плавания. Когда он решил научиться плавать, то просто взял учебник плавания, тщательно изучил его, и — поплыл с первого раза!67 Этим он однозначно показал, что быть “книжным червем” вовсе не значит быть оторванным от действительности. Наоборот, обладая “адекватным языком”, можно постигать тайны всего сущего.

Когда Калуце исполнилось 40 лет, Эйнштейн, полагавший, что его должность не соответствует заслугам в науке, вмешался в судьбу приват-доцента, начав хлопотать о повышении. В 1929 г. Калуца получил пост профессора в Киле. В том же году Вейля пригласили в Геттинген заменить на посту его бывшего учителя Гильберта. После мучительных сомнений Вейль не смог отказаться от этого предложения. Начиная с 1923 г. Вейль занимался общей теорией непрерывных групп. Его разработки внесли серьезный вклад в построение квантовой механики. Результаты этих работ вышли в свет в 1928 г. в книге «Теория групп и квантовая механика». Параллельно Вейль не терял и интереса к чистой математике, и его открытия в области униформного распределения чисел по модулю 1 послужило важным этапом в развитии аналитической теории чисел.

В 1920-х годах Калуца, подобно Вейлю, писал работы по теории относительности и публиковал статьи как по чистой математике, так и по вопросам математической физики. Кроме теории пятимерного пространства, он занимался построениями моделей атомного ядра и общими вопросами энергетики.

В 1933 г., когда нацисты стали увольнять и преследовать многих друзей Вейля, он решил покинуть Германию. Вместе с Эйнштейном он нашел себе пост профессора в США, в Принстоне. Начиная с 1939 г. он принял американское подданство, оставаясь работать в Принстонском институте фундаментальных исследований. В 1954 г. он стал “профессором-эмеритус” (пожизненным профессором) и вышел в отставку, продолжая читать лекции и вести исследовательскую работу попеременно то в Цюрихе, то в Принстоне. Из-за своей “математической” рассеянности Вейль забыл проверить иммиграционные законы США. В результате оказалось, что своими частыми поездками в Швейцарию он нарушил американские законы и вследствие этого потерял американское гражданство. Все его друзья были шокированы бездушием властей и пытались помочь ему восстановить свои права. Но это не помогло. 8 декабря 1955 г. Вейль упал на улице в Цюрихе, когда собирался опустить письмо в почтовый ящик. Он умер от разрыва сердца.68 В то время как Хлебников считал себя Президентом Земного Шара, Вейль умер простым Гражданином Земного Шара, не имея никакого определенного подданства.

Когда Вейль переехал в Принстон, Калуца тоже переехал. На сей раз он получил ставку профессора ... в Геттингене! В том самом Геттингене, где прежде Вейль сменил Гильберта. До 1954 г. Калуца оставался профессором. Он скоропостижно скончался 19 января 1954 г., за два месяца до получения звания “профессор-эмеритус”.

Оба немецких математических селестиальных близнеца прожили мирно около 70 лет. Оба умерли неожиданно и скоропостижно. В их смерти, как и в их творчестве, оставался привкус чего-то неоконченного, безвременного, связанного с тем, что мир как бы не признавал их. У Вейля отняли гражданство; Калуца не дожил до церемонии вручения почетного звания. Подвести итоги 70-летней жизни плодовитых творческих людей — это очень сложная задача. Ведь надо бы посмотреть, какими мужьями, отцами и людьми были эти селестиальные близнецы. К тому же Вейль и Калуца не слышали мольбы Хлебникова, который в «Свояси» умолял: Заклинаю художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа.69 Вейль и Калуца не опубликовали свои дневники. И поэтому приходится соглашаться с Хлебниковым, что пока невозможно еще вывести точные законы для индивидуальных жизней, потому что нет достаточно данных, или словами Хлебникова: Закон кратных отношений во времени струны человечества мыслим для войн, но его нельзя построить для мелкого ручья времени отдельной жизни — отсутствуют опорные точки, нет дневников.70 Но сам Хлебников, подобно своим селестиальным близнецам, не записывал в дневниках ничего личного. Его мало интересовали такие будничные вопросы, как чувства или взаимоотношения. Записи в дневниках, которые он так настоятельно просил делать, по его мнению, должны были отражать мир духовный и творческий. Интересно, что в 1919 г., когда он писал эти слова, Юнг в Швейцарии уже интенсивно работал над процессом самопознания, а Гурджиев в России разработал принцип “помнить себя”. В отличие от этих исследователей, изучавших глубины человеческих душ, Хлебников занимался лишь арифметическими законами в надежде обнаружить божественные Пифагоровы “меру, порядок и гармонию”, скрывающиеся за кажущимся хаосом событий в человеческой жизни. Хлебников чувствовал, что такой божественный порядок непременно должен был связывать людей в разных местах и странах. Стремление к всеобъемлющей математической целостности приводило поэта к необходимости относиться ко всему человечеству тоже как к единому целому. Он писал: По мере того, как обнажаются лучи судьбы, исчезает понятие народов и государств и остается единое человечество, все точки которого закономерно связаны.71

В предложениях Президента Земного Шара поэт предлагал научному сообществу заняться проверкой, существует ли связь между людьми на противоположных полюсах Земли, и являются ли их желания и чувства взаимосвязанными. Его интересовал вопрос, не плачет ли кто-нибудь на берегах Миссисипи, когда другой радуется на Волге?72 Математический способ мышления Хлебникова требовал, чтобы истина была связанной с красотой, а красота должна была быть связанной с симметрией. Чтобы лучше понять Хлебникова, нужно его сравнить с Вейлем, рассмотревшим в своей, ставшей классической, монографии «Симметрия» (1952) множество идей из мира искусства, физики и биологии, объединяя их концепцией симметрии, описанной им следующим определением: „Симметрия, как бы широко или узко мы ни понимали это слово, есть идея, с помощью которой человек пытался объяснить и создать порядок, красоту и совершенство“.73

Поиск симметрии привел Вейля к образу “зеркального отображения” в мире элементарных частиц; Хлебников искал “зеркальные отображения” в жизни человека. К сожалению, мы не можем выяснить, “плакал” ли Вейль в Принстоне, когда Калуца “смеялся” в Геттингене. Но поэт с душой математика, Хлебников, как будто бы был “зеркальным отображением” Вейля (математика с душой поэта) и Калуцы (математика с душой лингвиста и языковеда). Можно сравнить эту ситуацию с идентичными близнецами, один из которых левша. В жизни такое происходит нередко, и к тому же часто у близнецов бывает, что родинки или другие характерные особенности появляются зеркальным отображением. Вдобавок психологи отмечают подобного рода симметрию и в характерах близнецов, когда черты характера одного из них как бы дополняют соответствующие черты другого.74 Явления зеркального отображения во многом продолжают оставаться загадочными, но они соответствуют принципу Вейля, названному им “математической философией левого и правого”, согласно которому „для научного ума не существует различия или полярности между левым и правым“.75

С этой математической точки зрения кажется, что и не было никакой разницы между Вейлем, Калуцей и Хлебниковым. Все были наделены многочисленными талантами в разных областях, и всем приходилось выбирать, какую сторону своей личности сделать доминантной, а какую дополнительной. Например, известно, что Вейль никогда не мог предпочесть одну из граней своих талантов любым другим сторонам. Для него математика рука об руку шла со всем многообразием жизни. Несмотря на то, что центральным стержнем его жизни была математическая физика, он писал: „Математические проблемы — это не изолированные проблемы, находящиеся в вакууме“, уверяя, что математику можно и следует применять „ко всем нашим людским усилиям на протяжении всей нашей истории“.76 Хлебников как будто следовал его совету, сконцентрировав основные усилия на применении математики к вопросам истории, написав книгу «Математическая концепция истории».77

Хлебников всегда любил заниматься зеркальными отображениями. Интересно, что Вейль и Калуца избрали быть “похожими” на своих университетских профессоров, продолжая их работы («Пространство и время» Минковского расширено Вейлем в «Пространство, время и материю»), а Хлебников стал зеркальным отображением своего кумира, Лобачевского, “перевернув” пространство во время (Король времени вместо Короля пространства). Известно, что в искусстве сочинять палиндромы Хлебникову не было равных. Палиндром или перевертень – текст, каждая строка которого одинаково читается от начала к концу и от конца к началу — был для него и средством заклинания и возможностью предвидеть будущее. Для поэта, например, перевертень чин зван мечем навзничь означал мировую войну, поскольку будущее, с этой точки зрения, целиком содержится в прошлом и, в некотором смысле, уже есть. В пьесах Хлебникова «Ошибка смерти» и «Маркиза Дэзес» время потекло вспять. Один из героев популярной повести Хлебникова «Ка» говорил: Я тоже веду войну, только не за пространство, а за время. Я сижу в окопе и отымаю у прошлого клочок времени. Мой долг одинаково тяжел, что и у войск за пространство.78 Идея перемены мест пространства и времени была и одной из центральных тем книги «Доски Судьбы». Поэт восклицал: Можно ли назвать время поставленным на затылок пространством? И получал ответ, что уравнения времени в этом случае выглядели бы как зеркальное отображение или вывернутые наизнанку законы пространства.79

Эта тенденция Хлебникова во всем увидеть перевертни, все вывернуть наизнанку или пустить время вспять, характерна и для его личной жизни, рассмотренной по отношению к жизни Калуцы и Вейля. Начиная с 1909 г. все три селестиальных близнеца открыли для себя основное призвание их жизни: создание ТОЕ. Вейль и Калуца пытались разрешить эту задачу посредством изучения геометрии и пространства. Хлебников вывернул все наизнанку, подойдя к проблеме через изучение языков, провозглашая, что алфавит — это эхо пространства.80 Вся дальнейшая жизнь Хлебникова стала как бы эхом жизни его математических селестиальных близнецов.

К тому времени, как в 1911-м Хлебникова отчислили с историко-филологического факультета Петербургского университета, он уже сам собирался выйти из университета, деля время между Академией стиха и занятиями числами. После отчисления Хлебников некоторое время проживал у родителей в селе Алферово, всецело посвятив себя поиску законов времени. Начиная с 1912 г. Хлебников завязал дружбу с Маяковским, Бурлюком и Крученых: вместе они составили ядро футуристского литературного движения. В это время Бурлюк так высоко оценивал первые законы времени Хлебникова, что писал в письме к художнику Кандинскому в Мюнхене: „Здесь со мной находится Виктор Хлебников; я передам или вышлю Вам его статью о его открытиях в истории и географии. Его стоит напечатать, но в России по тем или иным причинам всегда печатают менее достойных, а у него вообще нет энергии“.81 В том же году Бурлюк дал Хлебникову деньги, чтобы напечатать его первую брошюру с математико-лингвистическим опытом, озаглавленную «Учитель и ученик». Написанная в форме диалогов, эта пробная книга обсуждала уравнения, определяющие судьбы народов и математические принципы, скрывающиеся за месторасположением крупнейших городов мира. Уже в этой ранней работе видно характерное для поэта желание объединять самые разные области познания. В то время как Вейль создавал новую область математики, объединив в «Концепции Поверхности Римана» теорию функций с геометрией, Хлебников пытался внести порядок и ясность в такую, по его словам, пустыню разума, как умение предсказать, где в диких ненаселенных странах возникнут столицы.82 Своим оригинальным способом Хлебников пытался объединить геометрию с географией. Построив ячейки и паутинки пространства, поэт получил закономерность, что города возникают по закону определенного расстояния друг от друга. И он суммировал: Таким образом столицы и города возникнут кругом старого, по дуге круга с лучом R/ 2А, где R — земной полупоперечник. Людскому порядку не присуща эта точность, достойная глаз Лобачевского. Верховные силы вызвали к жизни эти города, расходясь многоугольником сил.83 Хлебников также пришел к выводу, что отдельные слова и звуки тоже являются проявлением этих верховных сил, и что определенные последовательности букв были проявлением древнего разума: Может быть, в древнем разуме силы просто звенели языком согласных. Только рост науки позволит отгадать всю мудрость языка, который мудр потому, что сам был частью природы.84 Подобно Калуце, искавшему дополнительное пятое свернутое измерение, Хлебников начал мечтать о дополнительном, еще не известном никому языковом измерении. Заумный язык означает язык, выходящий за рамки привычного разума. Этот язык непосредственно связан с заклинаниями и заговорами, он проявляется в прямом и непосредственном воздействии на человеческое сознание, требуя законного права существования наряду с языками разума. В отличие от существующих языков, приведших к разделению народов, этот универсальный язык, находящийся все еще в зародышевом состоянии, должен будет, по Хлебникову, объединить все человечество. Он писал в «Нашей основе»: Таким образом заумный язык есть грядущий мировой язык в зародыше. Только он может соединить людей. Умные языки уже разъединяют.85 Выходит, что пятое измерение Калуцы (свернутое) должно было объединить все существующие силы природы, а заумный язык Хлебникова (пока еще зародышевый) должен был объединить все человечество.

Бурлюк винил Россию в отказе печатать работы Хлебникова, но можем ли мы винить Германию в отказе печатать работы Калуцы? Идеи этих селестиальных близнецов казались не только чудаковатыми, а зачастую и просто бредовыми; сами же они были людьми скромными, не отличавшимися умением проталкивать свои сочинения. Гильберт и Эйнштейн помогали продвигаться Вейлю. Продвижение Калуцы стало возможным только благодаря усилиям Эйнштейна. Но у Хлебникова в России не было Эйнштейна, и его идеи были восприняты поэтами и художниками. (Стоило бы тут отметить, что футуристы во главе с Маяковским серьезно обсуждали предложение послать письмо к Эйнштейну с описанием идей Хлебникова, чтобы получить его оценку и поддержку!86) Но для футуристов главным в работах Хлебникова была не их математика, а художественная форма. Но будет ли правомерным обвинять Хлебникова в “предательстве” математики, если даже “величайший математик того века”87 — как Пенроуз называл Вейля — открыто говорил, что для него красота формы выражения важнее, чем само содержание?

В «Математическом способе мышления» Вейль посвятил пространный абзац значению языка для наук в целом и физики в частности. Во многом его идеи по поводу воздействия слов на людей перекликались с идеями Хлебникова:


     Слова – орудия опасные. Созданные для нашей повседневной жизни, они обладают привычным значением лишь при известных ограниченных обстоятельствах ‹...› Мы все не раз были свидетелями того, к каким тяжким последствиям приводит магия слов в сфере политики, где все слова имеют гораздо более расплывчатое значение и человеческие страсти нередко заглушают голос разума. Ученый обязан пробиваться сквозь туман абстрактных слов и достигать незыблемого скального основания реальности ‹...› Так обстоит или должно обстоять дело во всех науках, но физикам и математикам пришлось применять этот принцип к самым фундаментальным понятиям, где догматическое сопротивление особенно сильно, и поэтому следование этому принципу стало их второй натурой. Например, первый шаг в объяснении смысла теории относительности всегда сопряжен с необходимостью пошатнуть догматическую веру в незыблемость временных разграничений — прошлого, настоящего и будущего. Невозможно применять математику, пока слова затемняют реальность.88

В 1913 г., когда Вейль переехал в Цюрих, Хлебников переехал в Петербург. С математической скрупулезностью Хлебников „продолжал совмещать работу поэта с методичностью ученого“.89 Он рассматривал каждое отдельное слово, как живое пульсирующее существо, и, работая с его сутью и с его корнями, придавал ему новые формы и новый смысл. Он любил экспериментировать с языком, докапываясь до скрытой сути привычных слов, чтобы затем на их основе строить неологизмы. Его стихи, зачастую казавшиеся “тарабарщиной” или “смехунчиками”, были созданы для того, чтобы глубже раскрыть подлинный смысл будничных слов. Обладая острым восприятием эмоциональной сущности слова и незаурядным аналитическим умом, Хлебников настойчиво исследовал морфологию слова, пока виртуозно не овладел своим заумным наречием, создавая вихревые, плясовые или лирические эффекты, чарующие мистической эстетикой и кажущиеся народным творчеством. Можно попытаться охарактеризовать процесс словотворчества Хлебникова математической метафорой: попытка поэта создавать целые сонмы слов из единого корня напоминала попытку воссоздать картину n-мерного языкового пространства из единственной проекции слова на ось бытовой речи. Сам Хлебников считал, что бытовой язык — тени великих законов чистого слова, упавшие на неровную поверхность.90

В качестве будетлянина Хлебников лелеял проекты реформ практически во всех областях человеческой жизни. Но, в отличие от других футуристов, у него отсутствовал интерес к политике, и он не стремился появляться на трибунах. Отрешенный, молчаливый и тихий, он больше интересовался славянскими былинами и фольклором Азии, чем современностью. Да и внешний вид его резко отличался от других поэтов: он не носил ни желтых блуз, как Маяковский, ни цветков в петлице, как Уайльд. Маяковский даже вынужден был заметить, что Хлебников слишком уж похож на “буржуазного интеллектуала”.91 Но, похоже, что скромный Хлебников больше всего напоминал на фотографиях типичного университетского профессора, а точнее говоря, своего селестиального близнеца, немецкого приват-доцента Вейля.

Стиль работы Хлебникова тоже очень отличался от всех его друзей. В отличие от других поэтов, он почти всегда писал спонтанно, ничего не редактируя и не подправляя. Наделенный необычайно пылким воображением, он писал поэзию почти беспрерывно. Никогда его строчки ничем не походили ни на стиль, ни на содержание других поэтов. Поток его слов напоминал фонтан непрекращающегося творчества. Поэт с удивлением говорил в «Свояси», что его «Девий бог», как не имеющий ни одной поправки, возникший случайно и внезапно, как волна, выстрел творчества, может служить для изучения безумной мысли.92 Хлебникову никогда нельзя было давать читать гранки. Он писал настолько быстро, что при необходимости исправить что-либо он тут же все перечеркивал, заменяя стих совершенно новым текстом. Интересно, что такое же редкое свойство спонтанного творчества наблюдалось и у Калуцы. Считалось, что он обладал феноменальной способностью читать курсы лекций без единой записи. Рассказывали, что за всю его долгую преподавательскую работу лишь один раз в жизни ему пришлось воспользоваться листком с записями: это случилось, когда от него потребовалось записать на доске число из 50 цифр, появлявшееся в теории чисел!93 Совпадением было и то, что спонтанное творчество превалировало и в работах Вейля, о котором говорили, что „слова просто лились из него“.94

Еще одним важным совпадением было то, что работы Хлебникова, подобно работам Вейля и Калуцы, не рассчитывались на широкую публику, потому что неспециалисты не были способны понять и оценить их. Как говорил Маяковский: „Хлебников — не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников — поэт для производителя“.95 Точно так же и работы Вейля и Калуцы не предназначались для потребителя, их предназначение было вдохновлять таких производителей, как Эйнштейн или Картан.

Несмотря на то, что работы Хлебникова не были достоянием масс, они заслужили высокую оценку поэтов-современников, представлявших самые разные течения. Значительность и талант Хлебникова признавали такие литераторы, как Блок, Гумилев, Маяковский, Горький, Асеев, Чуковский, Маршак, Есенин, Эренбург и Цветаева. Гумилев восхищался парадоксальностью его идей; Блок видел в нем феноменальное явление; Эренбург считал его „полубезумным, полугениальным с бледным доисторическим лицом“; а Бурлюк и Каменский в 1914 г. провозглашали его современным Леонардо да Винчи.96

Но прежде всего, подход Хлебникова к своим сочинениям носил печать математика. Его ранние числовые законы времени основывались на “универсальной постоянной”, выражаемой числом 317. В «Нашей основе» Хлебников писал: Если понимать все человечество как струну, то более настойчивое изучение дает время в 317 лет между двумя ударами струны.97 Согласно теории Хлебникова, 317 лет — это интервал времени, разделяющий значительные события в истории человечества. Большинство читателей не относились серьезно к этой идее. Но тем не менее известный критик Виктор Шкловский вспоминал, как он обратился к поэту с вопросом: „Даты в книге, — сказал я, — это годы падения великих империй. Думаете ли Вы, что наша империя падет в 1917 году?“ («Пощечина» была опубликована в 1912). Хлебников ответил, почти не раскрывая рта: „Вы первый человек, понявший, что я имел в виду“.98 Оказывается, что простой числовой анализ Хлебникова дал правильный ответ: Российская империя пала в 1917 г. Для Хлебникова слова и числа, как и все в мире, были взаимосвязаны. Себя он называл художником числа, и призывал в «Свояси» всех творческих людей перенимать его опыт: В последнее время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной, так, как я ее вижу, и оттуда, откуда ее вижу. Это искусство, развивающееся из клочков современных наук, как и обыкновенная живопись, доступно каждому и осуждено поглотить естественные науки.99 Поэту хотелось во что бы то ни стало постичь, понять и объединить все на свете. Какая сила заставляла его вкладывать неимоверные усилия в изучение таких разных предметов, как мифология, искусство, география, история, математика и естественные науки? Может быть, эта сила была подобна внутреннему голосу Калуцы, заставлявшего его выучить 15 языков в дополнение к математике и физике?

Хлебников опубликовал ряд воззваний и манифестов, провозглашавших единство всех известных букв, языков, народов и всего человечества. Как неотъемлемая органическая составная часть человеческой природы, язык, по мнению Хлебникова, тоже должен был содержать в себе ключи к пониманию устройства нашего мира. Тот, кто сумеет понять язык, сумеет понять и все сущее. Для поэта все человечество обращалось в часы, а сам он становился часовщиком, показывавшим, как стрелка столетия движется. Но прогнозирование для него не было слепым подчинением року. Наоборот, оно просветляло и освобождало от страхов. Он сравнивал пульсацию жизни с волновыми колебаниями и говорил, что:


      Когда наука измерила волны света, изучила их при свете чисел, стало возможным управление ходом лучей ‹...› Теперь, изучив огромные лучи человеческой судьбы, волны которой населены людьми, а один удар длится столетия, человеческая мысль надеется применить и к ним зеркальные приемы управления, построить власть, состоящую из двояковыпуклых и двояковогнутых стекол. Можно думать, что столетние колебания нашего великанского луча будут так же послушны ученому, как и бесконечно малые волны светового луча.100

Такой подход Хлебникова к жизни, как к точке пересечения необходимости, диктуемой законами природы, и свободы человека, даруемой свободой выбора творческого художника, интересно перекликался с философией Вейля, писавшего:


      Математика — это не та жесткая и строго очерченная схема, какая видится неспециалисту; а скорее мы находим себя в ней точно в точке пересечения ограничения и свободы, которая выражает самую суть человеческой природы.101

Хлебников верил, что, когда люди наконец-то поймут, что мир и человечество едины, что они управляются одними и теми же законами, то сама по себе идея войны между различными частями единого целого станет абсолютной бессмыслицей: Тогда люди сразу будут и народом, населяющим волну луча, и ученым, управляющим ходом этих лучей, изменяя их путь по произволу.102 В «Досках судьбы» он говорил:


      Художник числа приходит на смену художнику слова и там, где была борьба за существование, выживание наиболее приспособленных, враждующих кусков познания, что было содержанием и гордостью науки прошлого, появится единый кусок времени, единый закон граждан времени, обращающий недавних врагов в товарищей друг другу по единству закона времени.103

Хлебников считал, что научиться управлять лучами судьбы — это задача будущих поколений. Его же цель была только указать на закономерность человеческой судьбы, дать ей умственное очертание луча и измерить во времени и пространстве. В результате этой работы можно будет рухнувшее дерево тысячелетнего римского права заменить уравнениями и числовыми законами учения о движениях луча.104 Само понимание целостности мира сделает войну анахронизмом:


Если я обращу человечество в часы
И покажу, как стрелка столетия движется,
Неужели из нашей времен полосы
Не вылетит война, как ненужная ижица?
105

Хлебников не призывал людей стать пацифистами из соображений гуманности. Он не взывал ни к любви, ни к сочувствию. По-математически холодно он анализировал мир и доказывал неизбежные теоремы:


Я затоплю моей силой, мысли потопом
Постройки существующих правительств.
106

Те люди, которые все еще захотят воевать, чтобы проявлять свой героизм, должны будут поселиться на специальных островах. Для остальных, “конвенциональных” войн Хлебников предлагал разработать новые типы вооружения, прибегая к химическим и биологическим средствам для временного усыпления противников. Эти предложения поэт писал в 1915 г., когда война была уже в разгаре. В следующем году 31-летнего Хлебникова впервые призвали в армию, и он оказался в запасном полку в Царицыне, где, по его словам, прошел весь ад перевоплощения поэта в лишенное разума животное.


Велимир Хлебников на военной службеТеодор Калуца на военной службеИнтересно, что в 1916 г. Вейля тоже призвали на короткий срок в армию, так что оба селестиальных близнеца переживали тяжелый период. По всей видимости, ни одному из них не довелось принимать участие в боях. Революция в России освободила Хлебникова от сводящей с ума муштры, но она ввергла всю страну в безумие взаимной ненависти. Города России попеременно переходили от Белых к Красным, и от Красных к Белым. Единственное место, где Хлебников мог чувствовать себя нормально, была психиатрическая больница. Особенно интересно отметить заключение одного их психиатров, осматривавшего поэта в тот период: „И таким образом, наличие выдающихся способностей у талантливого Хлебникова ясно указывает на отсутствие необходимости защищать общество от него, а даже наоборот, особенные качества этой одаренной личности требуют к нему особого подхода со стороны общества, для того, чтобы извлечь от него наибольшую пользу. Поэтому мое заключение как специалиста таково, что я провозглашаю его непригодным к военной службе“.107 Если верить психиатру, то не поэт был болен, а все общество страдало от эпидемии безумия, и поэтому возникала необходимость защиты нормальных людей от такого общества.

Хлебников не был ни дипломатом, ни бойцом. Ему было больше по душе оставаться голодным бездомным поэтом, мотающимся по России с торбой, наполненной математическими формулами, чем стать коммунистом. В стихотворении «Отказ» он сформулировал свое жизненное кредо:


Мне гораздо приятнее
Смотреть на звезды,
Чем подписывать
Смертный приговор.
108

Начиная с 1921 г. поэт был настолько поглощен работой над «Досками Судьбы», что он жаловался своей сестре: Я забыл мир созвучий; их я как хворост принес в жертву костру чисел. Но еще немного, и мне вернется священная речь.109 Но жертва была, по его мнению, не напрасной, и к концу года он уже мог написать Маяковскому, что: В числах я зело искусил себя. И готов построить весну чисел, если бы работал печатный станок. Но вместо сердца у меня какая-то щепка или копченая селедка, не знаю. Песни молчат.110 Но не только песни молчали — в разрушенной России печатные станки тоже не действовали. Пока Калуца вынужден был дожидаться помощи Эйнштейна, чтобы напечатать его статью, Хлебников умолял всех друзей оказать ему помощь в издании «Досок Судьбы». В голоде и в холоде, посреди братоубийственной войны единственной заботой поэта было напечатать свои законы времени. Им двигала непоколебимая вера в то, что логика восторжествует, и люди прекратят эти бесполезные убийства. Хлебникову удалось преодолеть немыслимые трудности, и «Доски Судьбы» были напечатаны в 1921 г., симультанно с работой Калуцы. Но в то время, как идеи Калуцы расценивались как слишком “заумные”, книга Хлебникова либо прошла незамеченной, либо вызывала лишь насмешки. Например, достопочтенный критик И. Аксенов диагностировал у Хлебникова манию величия и паранойю, отмахиваясь от его идей, как от вздора безумца.111

Вопрос, был ли Хлебников в здравом уме, обсуждался неоднократно. Поэт был одним из первых людей, заговоривших о единой теории всего. “Все” звучит слишком страшно. В «Теории всего» Бэрроу риторически спрашивал: „Означает ли это действительно все: работы Шекспира, Тадж Махал, Монну Лизу? Нет, не значит“.112 Для большинства ученых ТОЕ означала именно то, что имели в виду Калуца и Вейль — что эта теория должна объединить все известные нам силы природы. Большинство физиков и не пытаются распространять свои законы на человеческое общество; они не ищут уравнений человеческой души. Для Хлебникова ответ на вопрос Бэрроу звучал иначе: Если существуют чистые законы времени, то они должны управлять всем, что протекает во времени, будет ли это душа Гоголя, «Евгений Онегин» Пушкина, светила солнечного мира, сдвиги земной коры и страшная смена царства змей царством людей, смена Девонского времени временем, ознаменованным вмешательством человека в жизнь и строение земного шара.113 Для Хлебникова весь мир поддавался элементарному линейному числовому анализу. Был ли Хлебников в своем уме, когда пытался подставить свои числовые соотношения для того, чтобы избавить Россию от войн, голода и революций? Для многих он был явным безумцем. Но, по крайней мере, в глазах Эйнштейна каждый творческий человек пытается сбежать от несовершенного окружения в мир, построенный им самим, а затем: „‹...› он старается по мере возможности заменить этим своим космосом окружающий мир, чтобы преодолеть его. Это то, что делают художники, поэты, мыслители-философы и естествоведы, каждый своим особым путем. Каждый из них превращает свой космос и процесс его создания в стержень своей эмоциональной жизни для того, чтобы таким образом обрести умиротворенность и душевное спокойствие, которые они не могут найти в слишком жестких рамках водоворота быта ‹...›“.114 Эйнштейн предусмотрительно ограничил такую подмену реального мира миром абстракции словами „по мере возможности“. Но как можно провести четкую границу между бегством от реальности, остающимся в рамках нормы, и бегством от мира, приводящим к безумию? Нужно ли относиться к пятому зародышевому “заумному” измерению как к возможному описанию действительного мира, или же как к плоду фантазии больного воображения? И вообще, существует ли какой-нибудь рациональный путь к истине? Эйнштейн, подобно Хлебникову, полагал, что знание получается лишь путем “заумным”:


     Главнейшей задачей физика является добраться до тех универсальных элементарных законов, из которых космос мог бы быть построен путем чистой дедукции. К этим законам нет рационального пути; только интуиция, опирающаяся на сочувственное понимание, может привести к ним ‹...› Состояние, позволяющее человеку выполнить такого рода работу, подобно трансу религиозного поклонника или влюбленного; ежедневные усилия порождаются не целенаправленным усилием или программой, а непосредственно самим сердцем.115

Хлебников, подобно Калуце, Вейлю или Эйнштейну целиком посвятил свою жизнь открытию таких основных законов Вселенной. Но, в отличие от Эйнштейна, заумь Хлебникова не требовала ни религиозного, ни любовного отношения. Нечеловеческая “холодность” поэзии Хлебникова отталкивала и пугала многих читателей. Возьмем, например, его широко известные строчки:


Еще раз, еще раз,
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни,
И камни будут надсмехаться
Над вами,
Как вы надсмехались
Надо мной.
116

Многим критикам эти строчки казались отмеченными печатью безумия. Р. Фроун замечал: „Нам нужно решить, был ли Хлебников безумным, слабоумным или просто непонятым гением. Этот вопрос ставит в неловкое положение многих читателей“.117 Но, может быть, Хлебников не был ни тем, и ни другим, и ни третьим. Θ-факторный анализ подсказывает, что он был просто математиком, а согласно Уайтхеду, „занятие математикой — это божественное безумие человеческого духа, бегство от назойливой необходимости реагировать на происходящее“.118 Заносчивое заявление Хлебникова Я для вас звезда, настолько пугавшее литературных критиков, может быть прочувствовано в новом свете, если его сравнить с метким замечанием Вейля о том, что: „математика наделена нечеловеческими свойствами звездного света, блестящего и яркого, но холодного“. Вейль писал:


     Киркегард однажды сказал, что религия занимается тем, что волнует всех и всегда. В противовес (но с равной степенью преувеличения) можно сказать, что математика обсуждает вопросы, которые никогда не волнуют никого. Математика наделена нечеловеческими свойствами звездного света, блестящего и яркого, но холодного. Но кажется иронией судьбы то, что человеческий разум тем лучше умеет решать проблемы, чем они далее удалены от стержня его существования. Таким образом мы умнее всего там, где знание наименее важно: в математике, и особенно в теории чисел.119

В своей личной жизни Вейль и был таким математиком, который умел лучше всего справляться с вещами, удаленными от быта. Его сын вспоминал, что Герман „не умел просто беседовать или болтать; поэтому обедать за столом у Вейля означало либо сидеть в мертвой тишине, потому что Герман был занят инвариантами какой-то проблемы, либо вести серьезную дискуссию о (скажем) литературе, философии, науке, текущих событиях, людях, искусстве, концертах“.120 Он не умел выражать свои чувства, и очень мало времени уделял семье и детям. Дети математика Вейля говорили, что „вулкан чувств, кипящий внутри отца“ они могли распознать лишь тогда, когда он читал им стихи. Его сын вспоминал: „Наблюдая за Германом, читающим стихи — а зачастую он их даже напевал — и слушая его, декламирующим стихи вслух, нельзя было не понять, насколько велика была его внутренняя потребность в них. Я осмелюсь сказать, что в глубине души своей математика и поэзия были для него едины“.121

Хлебников, подобно Вейлю, был мудрее всего в вопросах, не связанных с бытом. Он был глубоко убежден, что без бегства от себя прогресс просто невозможен. В поисках мировых законов он всецело отдавался своим вычислениям, полностью пренебрегая ежедневными “мелочами жизни”. Его бегство от себя было настолько непривычным для поэтов, что Ш. Дуглас замечала: „Особенно удивительно обнаружить, что в Хлебникове привычная цель поэзии — а именно попытка самовыражения при помощи поэзии — рано сменилась попыткой выразить Вселенную посредством поэзии, определить и отметить ее координаты в звуках земных языков, а в их вибрациях заставить вновь зазвучать “струны”, составляющие Вселенную и поддерживающие ее единство“.122

В то время как для Вейля математика была способом отдаления от центра собственного бытия, Хлебников, перекликаясь с ним, вопрошал: Не есть ли природа песни в уходе от себя, от своей бытовой оси? Песня не есть ли бегство от я? И поэт продолжал свою мысль, определяя творчество, как наибольшее отклонение струны мысли от жизненной оси творящего и бегство от себя.123 Если расценивать бегство от повседневной жизни как некую форму сумасшествия, то Хлебников и впрямь был душевно болен. Но такая форма безумия уже была ранее определена одним из ведущих математиков прошлого века, Станиславом Уламом, когда он заметил, что „зачастую математика — это бегство от реальности. Некоторые пользуются ею так же, как наркотиками“.124 Россия отнеслась к Хлебникову, как к безумцу. В России духовный учитель Хлебникова, Лобачевский, тоже был провозглашен безумным. Но, Хлебников, в свою очередь, полагал, что именно Россия сошла с ума, потому что она требовала от него воевать. Россия требовала от поэта убить в себе свои творческие силы. В ответ он хотел спасти ее от самоубийства, предлагая:


Мой белый божественный мозг
Я отдал, Россия, тебе:
Будь мною, будь Хлебниковым.
125

На смену революциям, по мнению поэта, должен был прийти новый тип власти — правительство времени, созданное из творческих ученых, писателей, художников, мыслителей, представляющих разные страны. Он требовал, чтобы члены правительства выбрали путь изобретателей, а не путь приобретателей. Поэт предлагал России единственный способ оздоровления, который был известен ему: путь трансформации, заключавшийся в умирании для того, чтобы возродиться вновь с таким же божественным и белым мозгом, как и его собственный. За это его и обвиняли в мании величия. Но поэт говорил о единственном пути трансформации, известном Скорпионам: вонзить свое ядовитое жало в себя самого, предпочитая убить себя, а не другого; стать орлом, безумно близко подлетающим к палящему Солнцу, чтобы из пепла восстать, как священная птица Феникс — высшая исправленная ступень Скорпиона.

По классификации Хлебникова Вейль и Калуца относились к отряду творческих художников, избравших путь изобретателей. Кроме того, ни один из них не был вовлечен ни в какой вид политической или военной деятельности. Ни Вейля, ни Калуцу никогда не обвиняли в сотрудничестве с преступными режимами, но они и не превратились в “мучеников” или в “героев сопротивления”. Во времена войн, революций и фашистского разгула математика дала им всем возможность “бежать” от коллективного сумасшествия. Было ли их бегство душевной болезнью, или их математические построения и были единственным островком здравомыслия посреди массового психоза? “Нормальные” люди, верившие в “реальный” мир, погибали на фронтах мировых и братоубийственных войн, убивая ближних во имя торжества “реальных” идей. Для таких людей чудак, объяснявший, что могучая Российская империя распадется в 1917 г. из-за какой-то мировой константы “317”, был явным сумасшедшим. Но те же “нормальные” люди считали нормальным разрушить эту империю именно в 1917 г. Для “нормальных” людей в Вене 1937 г. было так же тяжело выслушать лекцию Вейля по вопросам симметрии, в которой он объяснял, что „свастика стала символом террора более ужасным, чем голова Медузы Горгоны“, потому что „в основе ее магической силы лежит поразительная незаконченная симметрия — вращение без отражения“.126 Как же далеко от себя должен был бежать человек, чтобы в преддверий мировой войны обсуждать ее последствия и причины в терминах вращения и отражений? Ответ был дан Хлебниковым:


     Вообразите парня с острым беспокойным взглядом, в руках у него что-то вроде балалайки со струнами, он играет. Звучание одной струны вызывает сдвиги человечества через 317 лет. Звучание другой — шаги и удары сердца, третья — главная ось звукового мира. Перед вами будетлянин со своей “балалайкой”. На ней, прикованный к струнам, трепещет призрак человечества. А будетлянин играет: и ему кажется, что вражду стран можно заменить ворожбой струн.127

Войны и психозы правили Земным Шаром, а математические будетляне – селестиальные близнецы — продолжали играть на своих волшебных струнах, веря, что именно так они принесут гармонию в мир. Хлебников мечтал о создании мирового оркестра из всех музыкантов, играющих на струнных инструментах. Сегодняшняя физика верит, что весь мир состоит из мельчайших струн, и таким образом все человечество — это огромный струнный оркестр. Если это так, то партии Хлебникова, Вейля и Калуцы звучали в таком оркестре в унисон.

В 1922 г. все три селестиальных близнеца уже напечатали свои единые теории мира. Жизнь немецких селестиальных близнецов потекла своим чередом, но их российский собрат был истощен от недоедания. Хлебников полагал, что его земная миссия окончена, и что он свободен покинуть эту планету. Он умер 28 июня 1922 г. в Санталово, близ Новгорода. Поэт говорил: Когда умирают люди — поют песни.128 После смерти Хлебникова его песни оказали значительное влияние на все развитие российской поэзии. Такие великие поэты как Маяковский, Мандельштам, Пастернак и Асеев много чему научились у Хлебникова. Его песни, забытые в СССР, пережили коммунистический строй и теперь наконец-то приобретают заслуженный почет. Поэт умер молодым, но его песни живут и поныне, все еще ожидая серьезного анализа всей своей многогранности. Хлебников всегда уверял, что смерть — это не конечная станция души. Согласно его законам времени смерть — это всего лишь переходной период в едином потоке жизни, всего лишь одна из развилок дорог. Он писал: Таким образом меняется и наше отношение к смерти: мы стоим у порога мира, когда будем знать день и час, когда мы родимся вновь, смотреть на смерть как на временное купание в волнах небытия.129 Сам он не раз испытывал ощущения, напоминавшие ему о прошлых жизнях, подтверждая, что смерть для него не конец, а лишь часть целой жизни.130

Возможно, что еще не пришло время для проверки идей Хлебникова. Но по странному совпадению интерес к идеям всех трех селестиальных близнецов возобновился симультанно в середине восьмидесятых годов. Казалось бы, что нет никакой связи между падением коммунизма, позволившим новую жизнь книгам Хлебникова, и появлением теорий ТОЕ, породивших возврат работ Калуцы и Вейля. Так может быть, действительно, одни и те же законы времени управляют миром идей, диктуя их приливы и отливы? Если это так, тогда понятно, что идеи Калуцы и Хлебникова, зарожденные одновременно, возродились тоже одновременно. Книги жизни Калуцы, Вейля и Хлебникова продолжают оставаться недописанными, потому что еще не сказано последнее слово в теории ТОЕ. Никто не знает, будут ли эти теории приняты или их опять отвергнут, но ясно, что каждый раз, когда речь зайдет о ТОЕ, неизбежно всплывут имена Вейля, Калуцы и Хлебникова, потому что все трое неразрывно связаны с самыми истоками этой научной идеи.

Жизни двух профессоров математики Калуцы и Вейля текли почти параллельно: оба избрали одинаковую, редкую для своего времени профессию математических физиков; оба были связаны с Геттингеном, и оба своим продвижением были обязаны Эйнштейну. Оба внесли значительный вклад в развитие современной физики, в частности в теорию относительности и квантовую механику. История жизни этой пары могла оставаться короткой и математически холодной. Третий селестиальный близнец, выбравший путь “зеркального отражения” своих математических собратьев, внес свежесть и оригинальность в математику, делая ее более доступной для неспециалистов. Хлебников писал о себе: Пусть на могильной плите прочтут: „Он нашел истинную классификацию наук, он связал время с пространством, он создал геометрию чисел“.131 Та же эпитафия могла быть написана и на памятниках Вейлю и Калуце.

Вероятность того, что лишь в силу слепой случайности три человека, отличившихся в столь экстравагантных математических провинциях человеческой деятельности, родились одновременно, близка к нулю. Объяснение всем совпадениям должно быть заложено в природе Θ-фактора.

Θ-факторные и астрологические комментарии

Мировой порядок, гармония, красота и симметрия стали ключевыми понятиями в жизни Вейля, Калуцы и Хлебникова. Вейль изложил свой взгляд на эти концепции в книге «Симметрия», систематически описав все известные формы симметрии в искусстве античности, биологии, математике, литературе, кристаллографии, и т.д. Он подчеркивал, что в искусствах, так же как и в жизни, симметрия присутствует повсюду, но она никогда не бывает строгой. Так, например, архитекторы древности сознательно секретно вносили некоторые малые нарушения симметрии в расположении колонн. Точно так же, симметрия в изображении людей с орлиными головами на старинных рисунках шумеров была не абсолютной, а приблизительной. Вейль подчеркивал, что: „западное искусство, как и сама жизнь, склонно смягчать, ослаблять, видоизменять и даже нарушать строгую симметрию. Но асимметрия в редких случаях состоит просто в отсутствии симметрии. Даже в асимметрических изображениях вы ощущаете симметрию как норму, от которой уклоняются под влиянием неформальных причин“.132

Людям привычны симметричные образы не только в орнаментах и украшениях предметов искусства, но и в кристаллах, цветах, снежинках и т.д. Одним из наиболее захватывающих примеров симметрии являются пары идентичных близнецов – людей, произошедших из одной и той же яйцеклетки и подобных повторяющемуся мотиву древних орнаментов. Близнецы могут почти полностью повторять друг друга, но никогда не выглядят абсолютно одинаково. Их отпечатки пальцев и стоп никогда не идентичны, несмотря на то, что имеют подобную структуру. Так и жизни селестиальных близнецов, таких как Калуца и Вейль, оставили похожий след в истории науки, напоминающий отпечатки ладоней идентичных близнецов. До сих пор необычайное сходство идентичных близнецов объяснялось идентичностью их генов. Проблематичность такого подхода заключается в том, что при этом не удается объяснить различия между близнецами, так как если все определяется генами, то почему же у близнецов, например, различные отпечатки пальцев? Очевидно, что без учета влияния Θ-фактора это явление так и останется необъясненным.

Селестиальных близнецов можно представить себе, как повторяющийся мотив гигантской струны орнамента. В искусстве, так же как и в жизни, строгая симметрия ассоциировалась с оледенением, с кристаллизацией, с окостенением, с неуклонным законом, и в крайнем случае, со смертью. Ассиметрия связывалась с движением, с оттепелью, с хаосом, несущим жизнь и свободу. Селестиальные близнецы, подобно идентичным близнецам, несут в себе как зерна симметрии, так и послабление порядка. Симметрия заложена в них в силу того, что временем своего рождения они относятся к одной и той же струне времени. Говоря терминологией Хлебникова, если человек — это местовременная точка, то селестиальных близнецов связывают общее место — “Земной Шар” и общее время (день) рождения. Различия между селестиальными близнецами при этом могут быть объяснены малыми вариациями начальных условий. Ведь даже у идентичных близнецов, как правило, есть разница хотя бы в десять минут во времени рождения, и местоположение их в матке во время беременности слегка различно. С астрологической точки зрения 10 минут разницы в моменте рождения уже вызывают существенные различия в картах новорожденных.

Вейль писал: „Симметрия, как бы широко или узко мы не понимали это слово, есть идея, с помощью которой человек пытался объяснить и создать порядок, красоту и совершенство“ Хлебников дополнял в «Досках судьбы»: Но если существует один кусок жизни числа, одна ветка, то существует и все дерево чисел. Природа чисел такова, что там, где существует да-единица, существует и нет-единица, и мнимые. Но что мы знаем о них? Вейль открыл антисимметрию (зеркальные отображения) в физике элементарных частиц. Хлебников искал ее повсюду. Сегодня явление “антисимметрии” в мире биологии уже общепризнанно, и выявлено много пар близнецов, один из которых “левша”. Более того, явление “зеркального отображения” уже найдено и в психологии идентичных близнецов. Так, Фарбер писала в 1985 г.: „Психологическая асимметрия была предложена Бьютверком в 1936 г. При этом партнеры имели дополняющие друг друга характеристики, как-то один был более активным, а другой пассивным“. И Фарбер продолжала: „Интересно, что ни двойникование, ни асимметрия в людях не получили никакого объяснения. Однако, вытекающий из них результат — зеркальное отображение — необычайно важен для любого анализа данных, потому что он указывает на те области, в которых “идентичные” близнецы могут существенно отличаться“.133

Жизни Калуцы, Вейля и Хлебникова демонстрируют зеркальное отображение у селестиальных близнецов, указывая на возможность различиями между ними. Хлебников не был астрологом, Но он писал:


      Пусть человек, отдохнув от станка, идет читать клинопись созвездий. Понять волю звезд — это значит развернуть перед глазами всех свиток истинной свободы. Они висят над нами слишком черной ночью, эти доски грядущих законов.134

Но можем ли мы в самом деле понять законы звезд и предсказывать будущее? Хлебников верил в аксиому единства мира. В этом случае понимание законов поведения какой-либо части целого позволяет предсказывать и поведение других составных частей этого целого. Допустим, что эта аксиома верна и что существует внутренняя связь между движениями планет и человеческой судьбой. В этом случае, казалось бы, возможно предсказать будущее человека по движению планет. Но это не совсем так. Ведь для предсказания будущего мы должны быть уверены в точности измерения планетных орбит, а такая точность не всегда достижима. Например, Пуанкаре писал:


      Если бы мы точно знали законы природы и состояние мира в начальный момент времени, то могли бы предсказать состояние этого мира в любой последующий момент времени. Но даже, если бы это было так, и законы природы не скрывали бы от нас больше ничего, мы все равно могли бы знать начальные данные только приблизительно. Если бы только это позволяло нам предсказать последующую ситуацию с такой же степенью точности, то мы могли бы сказать, что явление предсказуемо и управляется законами. Но это не всегда так; может случиться, что даже самые малые отклонения от начальных условий приводят к резким сдвигам в конечных результатах. Малая ошибка измерения начальных данных приведет к огромной ошибке в результатах. Предсказание становится невозможным, и мы имеем случайные эффекты.135

Согласно Бэрроу (1997) сегодняшние возможности науки рассчитывать будущее состояние Вселенной выглядят ограниченными, и любые предсказания могут носить только статистический характер.136 Не только человеческая жизнь, но даже движение планет содержит элемент случайности, и поэтому истинное положение звезд должно быть установлено при помощи измерений и наблюдений. Человеческая жизнь еще сложнее. Так же, как мы не понимаем детали процесса рождения галактик, мы не понимаем процессы зарождения и формирования нашей души. Особую проблему составляет вопрос определения “начальных условий” души. Мы не помним ни момента рождения, ни первых месяцев младенчества. Для того чтобы получить информацию об этом периоде, нам нужно обращаться за помощью к другим людям, у которых могут быть свои соображения и интересы видоизменять действительность, забывать историю или подавать ее в выгодном для них свете. В результате большинство людей не знают даже приближенно даты рождения, не говоря уже о точной минуте рождения.

В астрологии, как и в космологии, влияние точных начальных условий играет решающую роль. Может быть, нам никогда не дано будет знать, где и когда зародилась наша душа, так что в нашей жизни всегда будет оставаться место для непредсказуемых “случайностей”, а все предсказания будут лишь “приблизительными”. Более того, даже если нам удастся точно установить место и время рождения, то откуда у нас есть гарантия, что момент рождения — это пространственно-временная точка в 4-мерном пространстве? Может быть — это не точка, а струна? Тогда внутри пределов этой струны точные координаты будут расплывчаты, и их измерение не будет иметь физического смысла в силу присущей им неопределенности. Ведь и сегодня определение точных начальных условий — это самая сложная проблема астрологии, потому что мы не знаем, как и когда измерять их. Нужно ли относиться к моменту появления головы? Или же смотреть, когда новорожденный откроет глаза? Может быть, важен первый крик или перерезание пуповины, соединяющей новорожденного с матерью? Разница между всеми этими событиями может достигать более 30 минут. А где и когда душа вселяется в тело? Это мгновение является точкой или струной? Несет ли оно в себе печать классической определенности или же отмечено неопределенностью вероятностной волновой природы мира элементарных частиц? В последнем случае человек будет от природы наделен определенной степенью свободы выбора и непредсказуемости. Такая картина человеческой природы будет перекликаться с философией Уайтхеда, полагавшей, что Бог не сотворил конкретных существ. Согласно Уайтхеду, Бог наделяет людей начальной движущей силой в форме их субъективных целей само-творения. При этом даже Бог — это порождение творческой силы, процесса, при котором мировые события объединяются в новые сущности. Этот процесс творческий и непредсказуемый.

Можно предположить, что и судьба каждого человека ограничена рамками его начальных условий, и что у каждого из нас имеется возможность выбора, определенная теми же начальными условиями. Таким образом, даже при подобных начальных условиях окончательный результат в каждой конкретной жизни все-таки может быть различным. В этом смысле астрология, как и любая другая естественная наука, имеющая дело с реальным миром, является всего лишь приблизительной наукой. Но в качестве таковой она сродни своим сестрам — астрономии и космологии.

Жизни Хлебникова, Калуцы и Вейля могут прекрасно иллюстрировать приблизительный характер астрологии. Изначальные способности и интересы в жизни всех троих исследователей были схожи. Незаурядные математические и лингвистические таланты отличали всех троих. Присущая им мягкость и скромность привлекала к ним многих друзей. Необычное желание создать ТОЕ составляло стержень жизни всех троих. Тем не менее малые отклонения в начальных условиях в конечном итоге привели к значительной разнице в судьбе, когда после 1922 г. Калуца и Вейль изменили характер своих работ, расширив горизонты деятельности, а Хлебников тоже “открыл новые для себя горизонты”, перейдя в мир иной.

Для Хлебникова творчество было бегством от себя, наибольшим отклонением струны мысли от жизненной оси творящего. В «Ка» он довел эту идею до крайности, предлагая не только бежать от себя, но и стать “игроком”, ставящим ставки против универсальной воли:


      Но случалось ли вам играть не с предметным лицом, каким-нибудь Иваном Ивановичем, а с собирательным — хотя бы мировой волей? А я играл, и игра эта мне знакома. Я считаю ее более увлекательной той, знаки достоинства которой — свечи, мелок, зеленое сукно, полночь. Я должен сказать, что в выборе ходов вы ничем не ограничены. Если бы игра требовала и это было в ваших силах, вы бы могли, пожалуй, стереть мокрой губкой с черного неба все его созвездия, как с училищной доски задачу.137

Может быть, Хлебникову действительно удалось найти способ как можно далее отдалиться от своей судьбы. Но и в этом случае кажется сомнительной его возможность одолеть универсальную волю посредством стирания созвездий с небес. Его характер и его творческие способности не только соответствовали традиционному образу Скорпиона, но и в удивительной степени повторяли основные черты личности Вейля и Калуцы. Из этого следует, что наука о селестиальных близнецах является приблизительной наукой в том смысле, что она не может предсказать вклад свободного выбора в индивидуальную судьбу, но она , в то же время, отличается и большой степенью точности в том смысле, что может описать характер и основные жизненные уроки человека.

Таблица параллелей

Дата рожденияОни родились 9 ноября 1885 г.
Образ отцаВсе три отца были интеллигентными и образованными людьми.
Раннее детствоВсе отличались необычайной любовью к числам.
1903 г.Все трое окончили гимназию и поступили на математические факультеты университетов.
1908–1909 гг.Конец занятий, начало карьеры. Вейль и Калуца опубликовали диссертации и стали приват-доцентами; Хлебников опубликовал первые стихи.
1918–1922 гг.Годы работы над единой теорией поля. Калуца и Вейль сотрудничают с Эйнштейном. Для Хлебникова конец этого периода стал концом его жизни.
1929–1930 гг.Вейль стал профессором в Геттингене, Калуца — в Киле.
1933–1935 гг.Вейль стал профессором в Принстоне; Калуца — в Геттингене.
1935–1954 гг.Калуца и Вейль проработали на одном месте до отставки.
Основные чертыНеобычайная способность к спонтанному творчеству, характера сочетавшаяся с мягким характером и даже застенчивостью.
Скоропостижная, непредвиденная смертьХлебников скончался молодым, в 1922 г. Он страдал от недоедания. Калуца и Вейль умерли внезапно в возрасте 70 лет.
Возрождение их работ после смерти авторовИнтерес к поэзии Хлебникова и к научным теориям Калуцы и Вейля достиг нового пика в середине 1980-х годов.



     Примечания:

1 К. Вейерштрасс родился в Скорпионе.
2  В.В. Маяковский,  статья «В. Хлебников».
3 Velimir Khlebnikov, The King of Time, tr. Paul Schmidt, London, Harvard University Press, 1985, p. 6 (Далее — The King of Time).
4 The King of Time, p. 1.
5  Velimir Khlebnikov,  Collected Works of Velimir Khlebnikov, vol. I, Letters and Theoretical Writings, tr. Paul Schmidt, ed. Charlotte Douglas, London, Harvard University Press, 1987, p. 74 (Далее — Collected Works, vol. I).
6 Collected Works, vol. I, p. 400.
7 The King of Time, p. 6.
8  Василий Бабков, Законы времени и «Доски Судьбы», Нефилологический взгляд на творчество Велимира Хлебникова. Опубликовано в Независимой газете от 19.04.2000 (Далее — Законы времени и «Доски Судьбы»).
9 The King of Time, p. 6.
10 Collected Works, vol. I, p. 148.
11 Dictionary of the History of Ideas, Studies of Selected Pivotal Ideas, ed. Wiener, P.P., Vol. IV, Charles Scribner’s Sons, New-York, 1973.
12  Hermann Weyl,  Space, Time, Matter, Dover Pubns, 1952, p. 2 (Далее — Space, Time, Matteг).
13 Большое объединение: физическая модель теории поля, включающей в себя три из известных четырех фундаментальных сил в природе (электромагнитное, слабое и сильное (ядерное) взаимодействия).
14  Abraham Pais,  Subtle is the Lord, The Science and the Life of Albert Einstein, Claredon Press, Oxford, 1982, p. 329.
15 The King of Time, p. 174.
16  J.D. Barrow,  Theories of Everything: the Quest for Ultimate Explanation, New York, Oxford University Press, 1991, p. 15 (Далее — Barrow).
17  Michio Kaku,  Beyond Einstein, New York, Anchor Books, 1995, p. 4.
18 The King of Time, p. 174.
19  В. Хлебников,  Творения, Москва, Советский писатель, 1986, стр. 37 ( Далее — Творения).
20 Законы времени и «Доски Судьбы».
21 Творения, стр. 94.
22  Donald J. Albers,  Mathematical People, Profiles and Interviews, Birkhauser, 1985.
23 Творения, стр. 587.
24  Hickey,  p. 22.
25 Творения, стр. 641.
26 Творения, стр. 36.
27 Space, Time, Matter, p. 10.
28 Lundsted, p. 98.
29 Творения, стр. 642.
30 Dictionary of Scientific Biographies (DSB), vol.VII, pp. 211–212.
31 Творения, стр. 577.
32  Hermann Weyl,  Gesammelte Abhandlungen, Band IV, Berlin, Springer–Verlag, 1968.
33  M.H.A. Newman,  Hermann Weyl, in Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society of London, 3, 1957, pp. 305–328 (Далее — Biographical Memoirs).
34 Творения, стр. 463.
35 Biographical memoirs, p. 305.
36 Collected Works, vol. I, p. 6.
37 Творения, стр. 83.
38 Collected Works, vol. I, p. 17.
39 Biographical memoirs, p. 306.
40 In an obituary by Freeman J. Dyson in Nature, March 10, 1956.
41 Biographical Memoirs, p. 307.
42 Biographical Memoirs, p. 307.
43 Space, Time, Matter, p. 2.
44  Hermann Weyl,  1885–1985: centenary lectures / delivered by C.N. Yang, R. Penrose, A. Borel; edited by K. Chandrasekharan, Berlin , Springer, 1986, pp. 97–98 (Далее — Hermann Weyl, 1885–1985).
45 Biographical Memoirs, p. 308.
46  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 98.
47  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 23.
48  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 23.
49  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 95.
50  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 96.
51  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 84.
52  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 97.
53  Banesh Hoffmann,  Albert Einstein, creator and rebel, New York ,Viking Press, 1972, p. 224.
54  Banesh Hoffmann,  Albert Einstein, creator and rebel, New York ,Viking Press, 1972, p. 224.
55 DSB, vol. VII, p. 211.
56  Peter Michelmore,  Einstein, Profile of the Man, New York, Dodd, Mead, 1962, p. 161.
57  Albrecht Folsing,  A. Einstein, A Biography, New York, Viking Penguin, 1997, p. 557.
58  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 38.
59 Martin Gardner The New Ambidextrous Universe, Symmetry and Asymmetry from Mirror Reflections to Superstrings, III ed, New York, Basic Books, 1990, p. 339.
60 Space, Time, Matter, p. 5.
61  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 42.
62  Albrecht Folsing,  A. Einstein, A Biography, New York, Viking Penguin, 1997, p. 556.
63  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 85.
64  Barrow,  p. 14.
65 Творения, стр. 79.
66  Hickey,  p. 22.
67 DSB, vol. VII, p. 212.
68  Stanislav Ulam,  Adventures of a mathematician, New York, Scribners, 1976, p. 72.
69 Творения, стр. 37.
70 Творения, стр. 38.
71 Творения, стр. 632.
72 Collected Works, vol. I, p. 340.
73  Hermann Weyl,  Symmetry, Princeton University Press, 1952, p. 3 (Далее — Symmetry).
74  Farber,  p. 11.
75  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 17.
76  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 84.
77 Collected Works, vol. I, p. 386.
78 Творения, стр. 525.
79 The King of Time, p. 88.
80 The King of Time, p. 199.
81 Collected Works, vol. I, p. 16.
82 Творения, стр. 586.
83 Творения, стр. 586.
84 Творения, стр. 585.
85 Творения, стр. 628.
86  Wiktor Woroszylski,  The Life of Mayakovsky, New York, The Orion Press, 1970.
87  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 23.
88  Герман Вейль.  Математический Способ Мышления (под ред. Б.В. Бирюкова и А.Н. Паршина; пер. с англ. Ю.А. Данилова), Москва, Наука, 1989.
89 The King of Time, p. 9.
90 Творения, стр. 625.
91 Collected Works, vol. I, p. 32.
92 Творения, стр. 37.
93 DSB, vol. VII, p. 212.
94  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 95.
95  В.В. Маяковский,  статья «В. Хлебников».
96  Velimir Khlebnikov,  Collected Works of Velimir Khlebnikov, vol. III, Selected Poems, tr. Paul Schmidt, ed. Ronald Vroon, Cambridge, Harvard University Press, 1997, p. 3 (Далее – Collected Works, vol. III).
97 Творения, стр. 629.
98  Wiktor Woroszylski,  The Life of Mayakovsky, New York, The Orien Press, 1970, p. 50.
99 Творения, стр. 38.
100 Творения, стр. 630.
101  Hermann Weyl,  1885–1985, pp. 96–97.
102 Творения, стр. 630.
103 Законы времени и «Доски Судьбы».
104 Творения, стр. 630.
105 Творения, стр. 170.
106 Творения, стр. 170.
107 Collected Works, vol. I, p. 26.
108 Творения, стр. 172.
109 Collected Works, vol. I, p. 126.
110 Collected Works, vol. I, p. 128.
111 Collected Works, vol. III, p. 3.
112  Barrow,  p. 2.
113 Законы времени и «Доски Судьбы».
114  Albert Einstein,  Creator and Rebel, p. 222.
115  Albert Einstein,  Creator and Rebel, p. 222.
116 Творения, стр. 182.
117 Collected Works, vol. III, p. 21.
118  Barrow,  p. 172.
119  Hermann Weyl,  Gesammelde Abhandlungen, Band, IV, Berlin, Springer–Verlag, 1968, p. 464.
120  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 99.
121  Hermann Weyl,  1885–1985, p. 97.
122 The King of Time, p. 8.
123 Творения, стр. 634.
124  Stanislav Ulam,  Adventures of a mathematician, New York, Scribners, 1976, p. 120.
125 Творения, стр. 161.
126 Symmetry, pp. 66–67.
127 Творения, стр. 630.
128 Творения, стр. 75.
129 Творения, стр. 631.
130 Collected Works, vol. I, p. 187.
131 Творения, стр. 577.
132 Symmetry, p.13.
133  Farber,  pp. 11–12
134 Творения, стр. 632.
135  Barrow,  p. 41.
136  Barrow,  p. 42.
137 Творения, стр. 526.

Воспроизведено по: Левин Элизабета. Селестиальные близнецы.
Амрита-Русь, 2006. С. 364–403

Изображение заимствовано:
George Tkabladze (b. 1971 in Kutaisi, Georgia).
New Constellation. 2009.
Wood. 26.5×18.5×8.5 inch.
http://www.giatkabladze.com/Fraims.html?=reviews.html


      Д-р  Элизабета Левин  – выпускница хайфского Техниона, физик, доктор наук и одновременно психологический астролог. Элизабета ЛевинТакое необычное сочетание позволило ей произвести синтез научных и метафизических подходов, открыть и подробно описать новое явление — параллельность (или говоря строже, изоморфизм) жизненных путей выдающихся людей, родившихся одновременно, в один день одного года, и названных автором “селестиальными” (т.е. “небесными”) близнецами.
     Основные результаты этого исследования были впервые представлены автором в 2003г. на семинаре известного физика Дэвида Пита «Синхронность — мост между материей и сознанием», посвященном памяти Юнга, а затем изложены в книге «Селестиальные близнецы» («Амрита-Русь», Москва, 2006; версия на иврите — «Ашраа», 2009). В основу книги положены истинные исторические совпадения, произошедшие с 18 парами (или тройками) выдающихся людей, родившихся одновременно в разных странах. Часть из них повстречались в этой жизни и совместными усилиями добились феноменальных успехов. В книге автор показывает, что наблюдаемые параллели в жизни селестиальных близнецов невозможно объяснить в рамках существующих научных теорий, принимающих во внимание только факторы наследственности и окружающей среды. Вдобавок к этим факторам, влияющим на формирование личности, вводится дополнительный фактор — фактор времени рождения.
      В то время как для широкой публики книга является сборником захватывающих сравнительных биографий, представляющих собой панорамный обзор культурно-исторических событий двух прошедших веков, для специалистов в психологии, генетике, астрологии и даже в квантовой физике она открывает новую область — науку о селестиальных близнецах.
      Автор неоднократно приглашался на радио и в настоящее время ведет постоянную рубрику на израильском радио РэКА, посвященную исследованию селестиальных близнецов. На своих семинарах, курсах и лекциях д-р Левин приглашает слушателей по-новому взглянуть на собственную судьбу и в свете теории селестиальных близнецов научиться полнее реализовать врожденные способности, чтобы жить более счастливой и полноценной жизнью. Д-р Левин надеется, что понимание законов селестиальных близнецов приведет к тому, что „каждый из нас научится быть добрее, цельнее, внимательнее к себе и к другим. Ведь рано или поздно нам всем придется научиться любить своих селестиальных близнецов, как самих себя. И это станет еще одним шагом к тому, чтобы мы научились любить все сущее“.


     содержание раздела на Главную