Шапир М.И.

Joel Shapiro (b. 1941 in New York City, US). 20 Elements 2004–05. Wood and casein. 122×132×85 inches. Nancy A. Nasher and David J. Haemisegger collection. North Park Mall, Dallas, Texas. http://www.flickr.com/photos/knittingskwerlgurl/

Об одном анаграмматическом стихотворении Хлебникова.
К реконструкции “московского мифа”.


“Петербургский миф”, “петербургский текст”, “семиотика Петербурга” — эти понятия стали уже привычными. Москве в этом отношении повезло куда меньше — по сравнению не только с Петербургом, но даже с Киевом или Вильно.1 Возможно, отчасти это вызвано тем парадоксальным обстоятельством, что семиотическая история “старшей столицы” по сравнению с историей “младшей” действительно кажется беднее — по крайней мере, на первый взгляд. Именно так, скорее всего, рассуждал Хлебников, когда называл Москву городом, обиженным в чуде:



Вы помните о городѣ, обиженномъ въ чудѣ,
Чей звукъ такъ мило нѣжитъ слухъ,
И, взятый изъ языка старинной Чуди ‹...›


«Вы помните о городе, обиженном в чуде...», 1909(?)2

В этом стихотворении, точнее в той его части, где речь идет о “звуке” города, Хлебников почти цитирует Пушкина: Москва... как много в этом звуке / Для сердца русского слилось! Видимо, в семиотике Москвы звучание топонима значит больше, чем в семиотике Петербурга, — как “свое” в отличие от “чужого”.3 Такому восприятию ничуть не мешает отношение к имени Москвы как к заимствованию „из языка старинной чуди“: по летописи, чудь (наряду со славянами) была среди племен, призвавших варягов на княжение («Повесть временных лет»).

Москва в стихотворении Хлебникова нигде открыто не названа, но “звук”, или вернее звуки, в которые вслушивается поэт, даны им не только описательно, через зрительные образы, но также напрямую, через образы слуховые — как подлинные герои стихотворения:


Зоветъ увидѣть Васъ пастухъ
Съ свирѣлью сельской (есть много нѣги въ сельскомъ имени),
Молочный скотъ съ обильнымъ выменемъ,
Немного робкiй перейти рѣку, журчащiй бродъ.

Хлебников хочет сказать: есть много нѣги въ сельском имени — Мо... ск... вы...  Сельское имя одной из столиц согласуется с представлением о Москве как о “большой деревне”, в противоположность городу — Петербургу.4

На протяжении двух строк Хлебников на все лады варьирует фонемы ключевого слова, одновременно его этимологизируя. Молочный скот, переходящий реку, — это намек на отвергнутую лингвистами, но некогда популярную (благодаря поддержке В.О. Ключевского) гипотезу о происхождении топонима “из коми mösk ‘корова’ и va ‘вода’”:5 Все это передалъ намъ въ названьи чужой народъ (= чудь). Подтверждение этой этимологии Хлебников, скорее всего, видел в названии (в действительности позднем) одной из московских улиц — Коровий Брод (у Хлебникова — журчащiй бродъ),6 то есть брод через Яузу, по которому коров вели на скотопригонный двор у Красных ворот (ср. также Коровий Вал и четыре Коровьих переулка, располагавшиеся рядом с Животинным двором в другой части города7). К середине стихотворения “коровья” тема из тайной делается явной: Гдѣ отражался въ водахъ отсвѣтъ коровьихъ ногъ ‹...›, а еще ниже Хлебников называет Москву городъ ясли, окончательно проясняя то, что прежде уже было выражено намеком через поэтическую этимологию, межъязыковую паронимию, остраннение устойчивого словосочетания (журчащiй бродъКоровiй бродъ), а, возможно, и через некое подобие анаграммы (но только скрытой намного тщательнее, нежели анаграмма Москвы):


Зоветъ увидѣть Васъ пастухъ
Съ свирѣлью сельской (есть много нѣги въ сельскомъ имени),
Молочный скотъ съ обильнымъ выменемъ,
Немного робкiй перейти рѣку, журчащiй бродъ.

Здесь пять к, тринадцать о, шесть р и шесть в (в том числе три ко, два ро и одно ов), подготавливающие к звуковому восприятию стиха: Пастухъ съ свирѣлью изъ березовой коры ‹...› — ср. другой отрывок о Москве: Усѣлась на свой коробъ ‹...› («В тебе, любимый город...», 1909?). В этой связи уместно также отметить, что в начальной части стихотворения о городе, обиженном в чуде, отсутствие полногласного корня коров- “компенсировано” пятью другими случаями полногласия: городѣ, молочный, перейти, передалъ, березовой.

Однако и это еще не все. Помимо первых двух в стихотворении Хлебникова закодирован еще один топоним, третий. В.Я. Анфимов, психиатр, наблюдавший поэта в 1919 г., обратил внимание на одну из фоника-семантических ассоциаций своего экстраординарного пациента: Москва — метить (место казни Кучки).8 Не удивительно, что в последней строке стихотворения о Москве упомянут боярин Стефан Иванович Кучка (Кучко), на землях которого, по преданию, князем Юрием Долгоруким был основан город: ‹...› Я помню о тебѣ, бояринъ непокорный Кучка! Отсюда другое название Москвы, незримо присутствующее в тексте, — Кучково: еще недавно принято было думать, что так „именовалось до основания города село (ср. в летописи “Москва, рекше Кучково”)“.9 Это старое — “сельское” — название Москвы (есть много нѣги въ сельскомъ имени) тоже, кажется, нашло свой отклик в поэтической фонике, хотя еще более слабый, чем у двух предыдущих топонимов. Кроме многочисленных к, о и в, которые входят в состав всех трех имен, в начальных восьми строках стихотворения девять раз встречается у и шесть раз — ч (звуки, надо заметить, довольно редкие: в обычном тексте первый попадается почти в полтора, а второй — в два с лишним раза реже10):


‹...› Немного робкiй перейти pѣку, журчащiй бродъ.
Все это намъ передалъ въ названьи чужой народъ.

Вместе с тем не надо забывать, что частая встречаемость ч и у с неменьшим успехом может быть объяснена их вхождением в этноним чудь.11

Все три топонима — Москва, Коровий Брод и Кучково — связаны между собой “метонимически”, кроме того, первые два — еще “этимологически” (ибо Москва для Хлебникова — это “коровья вода”), а первый и третий — композиционно: начало стихотворения (Вы помните о городѣ, обиженномъ въ чудѣ ‹...›) перекликается с концовкой (‹...› Я помню о тебѣ, бояринъ непокорный Кучка!) — тем самым поэт показывает, что Москва для него в то же время Кучково. Следовательно, три имени могут восприниматься как окказиональные синонимы. Вслух ни одно из них не произносится, но все они легко угадываются, будучи не слишком глубоко спрятанными в поэтическом тексте. Москва зашифрована в анаграмме — двухслойной и потому бесспорной: название города дается как через повтор букв (м, о, с, к, в), достигающих порой высокой концентрации (въ сельскомъ), так и через красноречивую последовательность буквосочетаний, каждое из которых начинает какое-нибудь слово одной и той же строки: Мо... ск... вы... Фонетические “темы” двух других имен звучат более приглушенно, но зато в стихотворении обнаруживаются однокорневые с этими топонимами лексемы (отсвѣт коровьихъ ногъ, бояринъ непокорный Кучка). В анаграмматической экспозиции они соотносятся: первая — с существительным бродъ, вторая — с прилагательным сельcкiй.12

Любопытно, что лирические медитации на тему первопрестольного града способны порождать сходные композиционные и образные структуры. Укажу в этой связи на одно восьмистишие А. Страхова (1981, опубл. 1989):


Будь этот город тяжких снов
И яви, надорвавшей душу,
По мановению разрушен
До устланных костьми основ,
И не сморгну... Хотя случись...
Не поручусь, что брошу камень
В того, кто долгими руками
Вновь стащит в кучку кирпичи.13

Здесь, как и у Хлебникова, с первой строки вводится тема не названного вслух города, в последней — возникает имя боярина Кучки (у Страхова — полунамеком), а между ними разворачивается анаграмма-этимология, которая точно указывает, что за город имеется в виду: ‹...› В того, кто долгими руками ‹...› Оба поэта формулируют и тут же снимают антитезы: у Хлебникова — прошлое / настоящее, природа / цивилизация, сельское / городское; у Страхова — настоящее / будущее, сон / явь, разрушение / созидание. Оба говорят о жертвах: Хлебников — о загубленных когда-то, Страхов — о тех, что грядут. Как и Хлебников, Страхов пытается загладить нанесенную Москве “обиду”, создавая свой вариант “московского мифа” — о разрушаемом и созидаемом, умирающем и воскресающем городе. Такой поворот темы, находя опору в реальной истории Москвы, не раз горевшей и отстроенной заново (будто бы “краше прежнего”), лежит в русле грибоедовской традиции: ‹...› Пожар способствовал ей много к украшенью.

“Московское” стихотворение Хлебникова — это, судя по всему, один из его первых опытов построения текста по анаграмматическому принципу, по времени совпавший с разысканиями Ф. де Соссюра в области поэтики анаграмм (1906–1909).25 в качестве имени собственного это слово лишено сигнификата, в качестве имени мифологического персонажа оно лишено денотата и при всем том оно лишено еще материальной формы, будучи заанаграммированным, но непосредственно не названным. Именно таким “мифологизированным” персонажем предстает в хлебниковском “гимне” Москва: очертания реального города стираются, а его место заступает
мифологема.26




      Примечания

1 См., впрочем: В.Н. Топоров.  Древняя Москва в балтийской перспективе. — В кн.: Балто-славянскне исследования 1981. М., 1982. С. 3–61; Он же.  О следах эпической стихотворной традиции в старорусских повестях о начале Москвы. — В кн.: Балто-славянские исследования 1982. М., 1983. С. 223–227; Он же.  Петербург и петербургский текст русской литературы. — Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. 1984. Вып. 664. С. 6 и далее.
2 В.В. Хлебников.  Творения. М.; [Херсон], 1914. T. 1: 1906–1908г. С. 22 cл.;
ср.: В.П. Григорьев, А.Е. Парнис.  Примечания. — В кн.: В. Хлебников. Творения.М., 1986. С. 661 примеч. 28. Ср. слова В.В. Вейдле о делении „того поколения поэтов на две группы — петербургскую, где первенствовали Гумилев, Ахматова и Мандельштам, и московскую, где Пастернак и Цветаева уживались с Хлебниковым и Маяковским, но от которой откололся Ходасевич, более близкий, при всем различии, к своим петербургским ‹,› нежели к московским сверстникам“ (В. Вейдле.  Пастернак и модернизм [1960]. — В кн.: В. Вейдле. О поэтах и поэзии. Paris, 1973. Р. 84].
3 Ср.: В.Н. Топоров.  Петербург и петербургский текст. С. 7.
4 Ср.: Там же. С. 7 и далее.
5 М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. М., 1986. Т. II. С. 660.
6 См.: В.П. Григорьев, А.Е. Парнис.  Указ. соч. С. 661 примеч. 28; ср.: J.-C. Lanne.  Xlebnikov et l’imaginisme. — Rev. Étud. slav.. 1995. T. LXVII, fasc. 1. P. 70–71.
714 Эксперимент раннего Хлебникова интересен, в первую очередь, тем, что в нем заложены многие из принципов семантизации звуковой формы, которые окончательно сложились позже, когда поэт разрабатывал свои многочисленные языки и составлял их алфавиты.15 Один из таких принципов, легший в основу двухслойной анаграммы и последовательно реализованный в словообразовании зрелого Хлебникова, — это морфологизация фонем и фонемных сочетаний (как правило, по типу “согласный + гласный”). Так, в стихах о Москве первая фонема основного топонима повторяется не только сама по себе, но и в сочетании мо-, подобно тому, например, как в «Зангези» в качестве окказиональных “морфем” выступает не только м- (м-ожарище ← п-ожарище), но и мо- (мо-гровыйба-гровый; ср. также мо-го-гур ← бала-гур, где, в свою очередь, можно выделить уже мо- и -го-, и т.д.).16 Желание увидеть в слове Москва значащие элементы дополнительно мотивировано тем, что в контексте стихотворения топоним этимологизируется и превращается в композит (mösk-va = ‘коровья вода’).

Еще один принцип хлебниковской поэтики, который обнимает собою все творчество будетлянина, — это его стремление к незнаковому языку.17 Если принятая датировка верна, значит, лирический отрывок о Москве создавался в одно время с «Бобэоби...», «Крылышкуя...» и «Песнью мирязя» — произведениями, в которых реализована „важная возможность поэтического неологизма — беспредметность“.18 О словах типа у омера, мирючие, грустняком, морину, красивняком и мыслокой Р.О. Якобсон сказал, что у них „отсутствует то, что Гусерль называет dinglicher Bezug“, то есть “предметная отнесенность”.19 Однако у тех же слов отсутствует и “deutlicher Bezug” — абстрактное (“словарное”) значение, общее различным словоупотреблениям. А слово без денотата и сигнификата — незнаково и потому непосредственно связано со смыслом текста, хотя бы он был при этом „известен только самому поэту“.20

В стихах о городе, обиженном в чуде, подобных неологизмов нет, но зато в них опробован другой, не менее радикальный путь преодоления знаковости. В анаграмме уничтожается даже не денотат или сигнификат, а сама материальная форма знака: ключевое слово не произносится, и тем не менее его фонетика и семантика разлиты по всему стихотворению. Поэтому не совсем прав В.Н. Топоров, когда говорит, что „анаграмма выступает как средство проверки связи между означаемым и означающим“.21 Строго говоря, никакого “означающего” у анаграммы нет (во всяком случае, в соссюровском смысле термина), а фонемы ключевого слова, рассыпанные по тексту, входят в состав “означающих” многих других знаков.22 Далее, хотя слово, анаграммируемое Хлебниковым, не беспредметно, сигнификата у него тоже нет, ведь оно — имя собственное, называет единичный объект и, следовательно, лишено обобщенного нормативного значения. Наконец, у этого слова размыт денотат: как во времени, так и в пространстве (поскольку Москва у Хлебникова — еще Кучково и Коровий Брод).

Итак, „слово в поэзии Хлебникова утрачивает предметность, далее внутреннюю, наконец даже внешнюю форму“.23 Эта частичная десемиотизация языка не только не обедняет поэтического смысла, но, напротив, способствует его гибкому и полному воплощению. Абстрактность знака преодолевается: каждая анаграмма уникальна и неповторима. Она стирает грань между знаковым и смысловым, которые обычно противостоят как сенсорно воспринимаемое и сенсорно не воспринимаемое: анаграммирование слова, делая его невидимым и неслышимым, призвано обеспечить непосредственную (иррациональную) доступность содержания, о которой мечтал Хлебников. Разрешение противоречий между знаком и смыслом делает в принципе несущественным вопрос о сознательном либо бессознательном характере анаграмм: если при восприятии они, как правило, не осознаются, так ли важно, осознавались они или нет в момент своего порождения? Бессознательные или полубессознательные анаграммы ничуть не хуже аккомпанируют смыслу, чем сознательные,24 и даже, в отличие от последних, застрахованы от навязчивости, грозящей новой знаковостью.

Обеспечиваемое ими слияние звука и смысла в единый, нерасчленимый звукосмысл структурно сближает творимый Хлебниковым пspan> См.: Имена московских улиц. Изд. перераб. и доп. М„ 1988. С. 49, 121.
8 В.Я. Анфимов.  К вопросу о психопатологии творчества: В. Хлебников в 1919 году. — Тр. 3-й Краснодар, клинич. гор. б-цы. 1935. Вып. I. С. 71;
электронная версия указанной работы на ka2.ru

J.-C. Lanne.  Op. cit. P. 70.
9 В.П. Нерознак.  Названия древнерусских городов. М., 1983. С. 115. Как указал И.Г. Добродомов (см.: И.Г. Добродомов.  Москва. — Рус. яз. в шк. 1997. №4. С. 87), В.П. Нерознак и вслед за ним В.Н. Топоров  (см.: Балто-славянские исследования 1981. М., 1982. С. 44) в цитате из летописи допустили неточность, которая в конечном счете восходит, по всей вероятности, к книге М.Н. Тихомирова [см.: М.Н. Тихомиров.  Древняя Москва (XII–XV вв.). М., 1947. С. 14]. в действительности под 1174 г. в Ипатьевской летописи сказано: „идоша с нимь до Кучкова, рекше до Москвы“ (Полное собрание русских летописей. СПб., 1908. Т. II: Ипатьевская летопись. 2-е изд. С. 600].
10 Сведения о частотности звуков в русской речи см.: А.М. Пешковский.  Сборник статей: Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. Л.; М., 1925. С. 182;
ср.: Р.Г. Пиотровский, К.Б. Бектаев, Л.А. Пиотровская.  Математическая лингвистика. М., 1977. С. 120.
11 По данным М.Л. Гаспарова, для Хлебникова вообще характерно особое пристрастив к звукам [у] и [ч']: М.Л. Гаспаров.  Считалка богов: О пьесе В. Хлебникова «Боги» [первая половина 1980-х годов]. — В кн. М.Л. Гаспаров. Избранные статьи. М., 1995. С. 252.
электронная версия статьи указанной работы на ka2.ru

12 Ср. в «Повести о зачале Москвы»: „И прииде на место, иде же ныне царствующий град Москва, оба полы Москвы-реки. Сими же селы владущу тогда болярину некоему, богату сущу, зовому Кучку [Стефану] Иванову“ (Повести о начале Москвы. М.; Л., 1964. С. 175 и др.). Таким образом, согласно этой баснословной легенде, Москва — град, село же — Кучково.
13 А. Страхов.  Из книги «Пробуждение». — Даугава. 1989. № 6. С. 109.
14 Ср.: R. Jakobson.  Unterbewußte sprachliche Gastaltung in der Dichtung. — Ztschr. literaturwiss. und Linguistik. 1970. Jg. 1, H. 1/2, S. 102–104; R. Jakobson.  Из мелких вещей Велимира Хлебникова: «Ветер — пение» [1967, 1979]. — In: R. Jakobson.  Selected Writings. The Hague; Paris; N.Y., 1981. [Vol.] III: Poetry of Grammar and Grammar of Poetry. P. 572;
электронная версия указанной работы на ka2.ru

K. Bradford.  Roman Jakobson: life. Language, Art. I.; N.Y. 1994. P. 59–62; см. также: В. Lönnqvist.  Chlebnikov’s “Double Speech”. — In: Velimir Chlebnikov (1885–1922): Myth and Reality: Amsterdam Symposium on the Centenary of Veilmir Chlebnikov. Amsterdam, 1986. P. 301–308; A.A. Hanson-Löve.  Velimir Chlebnikovs Onomatopoetik: Name und Anagramm. — Wen. Slaw. Almanach. 1988. Bd. 21. S. 135–223; А. Шишкин.  Велимир Хлебников на “башне” Вяч. Иванова. — Новое лит. обозрение. 1996. №.17. С.147–148;
электронная версия указанной работы на ka2.ru

А.Е. Парнис.  Об анаграмматических структурах в поэтике футуристов. — В кн.: Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования. М., 1999. С. 852–868; и др.
Должен сказать, что в подавляющем большинстве обнаруживаемые у Хлебникова “анаграммы” кажутся мне продуктом “вчитывания” в текст априорных исследовательских установок.
15 См., например: В.П. Григорьев.  Грамматика идиостиля: В. Хлебников. М., 1983. С. 83 и далее.
электронная версия указанной работы на ka2.ru

16 Подробнее см.: М.И. Шапир.  Комментарии. — В кн.: Г.О. Винокур.  Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. М., 1990. С. 266.
17 См.: Там же. С. 362 и далее.
18 Р. Якобсон.  Новейшая русская поэзия: Набросок первый. Прага, 1921. С. 47.
электронная версия указанной работы на ka2.ru

19 Там же. С. 47.
20 РГАЛИ, ф. 2164 (Г.О. Винокур), оп.1, ед. хр.106, л.4 об. (из чернового автографа книги Г.О. Винокура «Маяковский ‹—› новатор языка»); ср.: В. Вейдле.  Эмбриология поэзии: Введ. в фоносемантику поэтич. речи. Париж, 1980. С. 86; A.A. Hansen-Löve.  Die «Realisierung» und «Entfalrung» semantischer Figuren zu Texten. — Wien. Slaw. Almanach. 1982. Bd. 10. S. 205–206.
21 В.Н. Топоров.  К исследованию анаграмматических структур: (анализы). — В кн.: Исследования по структуре текста. М., 1987. С. 193; ср.: В.В. Иванов.  Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976. С. 266–267.
22 Ср.: J. Faryno.  Паронимия — анаграмма — палиндром в поэтике авангарда. — Wien. Slaw. Almanach. 1988. Bd. 21. S. 38.
23 P. Якобсон.  Указ. соч. С. 68; ср.: „Заумное слово — это дематериализованное слово“ (Г. Винокур. Маяковский ‹—› новатор языка. М., 1943. С. 18).
24 Ср.: R. Jakobson.  Unterbewußte sprachliche Gestaltung in der Dichtung. S. 101–112; В.В. Иванов. Указ. соч. С. 267.
25 См.: В.Н. Топоров.  К описанию некоторых структур, характеризующих преимущественно низшие уровни, в нескольких поэтических текстах. — Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. 1965. Вып. 181. С. 317–319;  Он же .  К анализу нескольких поэтических текстов (преимущественно на низших уровнях). — Poetics. Poetyka. Поэтика. Warszawa, 1966. [Vol.] II. P. 75–77; Т.Я. Елизаренкова, В.Н. Топоров .  Древнеиндийская поэтика и ее индоевропейские истоки. — Литература и культура древней и средневековой Индии: Сб. ст. М., 1979. С. 63–67.
26 Ср.: J. Faryno.  Указ. соч. S. 39.

Воспроизведено по авторской электронной версии.

Изображение заимствовано:
Joel Shapiro (b. 1941 in New York City, US).
20 Elements 2004–05.
Wood and casein. 122×132×85 inches.
Nancy A. Nasher and David J. Haemisegger collection. North Park Mall, Dallas, Texas.
http://www.flickr.com/photos/knittingskwerlgurl/

     содержание раздела на Главную