„Потрудитесь освоить язык поэта!” — эта первая заповедь, кажется, давно и надежно вошла в моральный кодекс исследователей поэтического творчества и критиков, обсуждающих значение художника слова для наших дней. Однако ее-то чаще всего и нарушают не только в сутолоке журнально-газетных оценок, но и в нарочито контрастных сопоставлениях и даже столкновениях различных “возможных миров” поэзии на страницах иных филологических книг.
Иначе и быть не может: чтобы “освоить язык поэта”, надо, в частности, овладеть “грамматикой” этого “языка”. Но едва ли где-нибудь, кроме самих стихов, можно найти такую “грамматику”. Выявлена ли, описана ли она филологами с достаточной детализацией хотя бы по произведениям одного только поэта? Известны ли “сопоставительные грамматики” такого рода? Установлены или по крайней мере обсуждались ли принципы составления описательных грамматик для поэтических идиолектов? Нет необходимости множить подобные полуриторические вопросы, чтобы подсказывать читателю один за другим отрицательные ответы на них и обосновывать достаточно очевидную мысль о значительности задачи, которую ставит эта небольшая по объему книга, — представить в сжатой форме круг проблематики “грамматики идиостиля”.
Видимо, нет необходимости подробно говорить о том, что работы, связанные по замыслу с традицией, которую в начале века открыл (или откровенно обозначил) «Опыт грамматики языка А.С. Пушкина» Е.Ф. Будде (см. об этом Виноградов 1959:8–9), имеют своим объектом не сам идиостиль, а преимущественно историческую грамматику и лексикологию языка по материалам соответствующего идиолекта (Виноградов 1958:4 и 7). Компоненты же идиостиля „не адекватны элементам языковой системы” (там же, с. 9), т.е. нормированного литературного языка. „Для стиля писателя особенно характерен индивидуальный синтез форм словесного выражения и плана содержания” (там же, с. 10).
„Идиолект это система речевых средств индивидуума, формирующаяся на основе усвоения языка и развивающаяся в процессе жизнедеятельности данного индивидуума” (Щукин 1978:9). Автор процитированного определения не аргументирует в явной форме предпочтение, отдаваемое термину идиолект, кроме всего прочего, и тем фактом, что с ним соотносится (квази)термин идиостиль. Но несомненно, это соотношение существенно для укрепления в метаязыке филологии обоих названных терминов.
Лингвистическую реальность идиолекта сейчас уже едва ли кто-нибудь станет подвергать сомнению (см. там же, с. 11–13). Что касается реальности идиостиля, то его “литературоведческая реальность”, ощущаемая читателями специфичность индивидуальных стилей, насколько известно, вообще не ставилась под сомнение. Лингвистическая же реальность идиостиля устанавливается “по определению”: всякий идиостиль как факт современной литературы является в то же время и идиолектом. Лингвистические и лингвопоэтические аспекты проблемы идиостиля будут нас здесь занимать прежде всего.
Словосочетание грамматика идиостиля, вынесенное в заглавие книги, нуждается в некоторых разъяснениях.
Уже давно у слова грамматика, кроме основных для него терминологических значений (грамматика как грамматический строй языка и как его описание), приобрело популярность и устойчивость своего рода “образное” употребление, которое можно проиллюстрировать хотя бы ссылками на рассказ «Грамматика любви» И.А. Бунина и на недавно переведенную у нас книгу Д. Родари «Грамматика фантазии» (М.: Прогресс, 1978).1
Филология располагает здесь своей и особо значимой для нашей темы традицией. Так, уже Г.Г. Шпет рассматривал поэтику как „грамматику поэтического языка и поэтической мысли” (1923, 2:67, 3:40). В опоязовской линии исследований характерно настойчивое предпочтение Б.М. Эйхенбаумом названия “морфологический метод” двусмысленному “формальному” (1969 6:75; ср. также Реформатский 1922). Та же тенденция прослеживается и в установке пионерской работы В.Я. Проппа 1928 г. (см. Пропп 1969: Предисловие).2
В словах Щербы позволительно, кажется, усмотреть призыв не столько к изучению грамматической структуры поэтического объекта (см. Виноградов 1971:47–48), а прежде всего к объективности и “строгости” описания художественной речи. Ясно, что, например, Грамматика 1970 только один из возможных способов представления грамматического строя русского языка; и все же требования к “грамматической строгости” описаний по крайней мере на порядок выше тех “вольностей”, которые типичны для многих эссеистских, а то и просто произвольно-бездоказательных высказываний относительно различных “поэтических традиций” и идиостилей, т.е. индивидуальных стилей.
В то же время позиция, предполагаемая точкой зрения Щербы, удобна тем, что позволяет не затрагивать специально те проблемы идиостиля, которые непосредственно не связаны с требованиями описания поэтического идиолекта. Почему же в таком случае словосочетанию поэтический идиолект здесь предпочтен однословный термин идиостиль? Потому, что установка в описании поэтического идиолекта, по убеждению автора, должна быть установкой именно на идиостиль, на его специфические проблемы.
Предлагаемое читателю описание — это все же пока, скорее всего, своего рода “введение” в грамматику идиостиля, а не сама грамматика как таковая, претендующая на определенную полноту. Но это и не “очерки”, т.е. ряд хоть и связанных друг с другом темой, но относительно произвольно выбранных фрагментов описания. Автор стремился к последовательности изложения, ограничиваемого не только объемом и пределами компетенции, но также и замыслом посвятить следующую книгу специально проблемам словотворчества у “Лобачевского слова”.
Здесь же основное внимание будет сосредоточено на проблематике более общего плана. Это — методология подходов к различным “безумным”, в частности экспериментальным, идеям поэта, существенным, как и непосредственный жизненный опыт носителя уникального идиостиля, как и его, поэта, нравственные и общеэстетические позиции и творческий опыт, для поисков решений в обсуждениях многих из глобальных проблем современности.3
Последнее обстоятельство следует подчеркнуть. Парадоксально, поразительно и все же, видимо, это так: автор оказывается первым и пока единственным из советских лингвистов, кто систематически познакомился со значительной частью рукописного наследия поэта, имя которого в недавнем приветствии Правления Союза писателей СССР названо прекрасным.5
Заметим в заключение, что указанная выше проблематика актуальна и в свете задач, стоящих сейчас перед логикой, методологией и философией науки. Так, в докладе советских философов А.Т. Григоряна и В.С. Кирсанова «Математика и эволюция классической механики», предложенном недавно представительному международному форуму, проводилась мысль о том, что с течением времени „математика стала чем-то вроде генеративной грамматики, имеющей решающее значение в процессе порождения новых концепций и идей”. Ведь еще в прошлом веке имела место тенденция превратить историю в ряду других общественных наук в строгую и даже точную научную дисциплину. „Вопрос, возможно ли это, и если да, то в какой мере и в каком смысле, в наши дни становится особенно актуальным”, — считают советские философы.6
Если же от глобальных и общенаучных проблем, занимающих ученых, обратиться к влиятельному уровню современной журналистики, чутко, хотя и не всегда строго улавливающей актуальные темы прикладного характера, то вот, в завершение и как бы в защиту одного “странного” тезиса Хлебникова: По-видимому, язык так же мудр, как и природа, и мы только с ростом науки учимся читать его (Хл V, 231) — еще одна цитата:
„Лат. слово permanens ‘постоянный, неизменный’ и в то же время ‘непрерывно длящийся, непрерывно протекающий’ могло послужить, по догадке физика, своего рода “подсказкой” при выработке общей теории относительности, а некоторые инженеры прямо декларируют “лингвистический” метод изобретательства”.7
1 См. рецензию Т.А. Ладыженской и Т.И. Тамбовкиной в журнале «Рус. язык в школе» (1980, № 1) Ср. такие словосочетания, как арифметика любви, вынесенное в название книги повестей и рассказов В. Шугаева (М.: Сов. Россия, 1979) и рассчитанное на восприятие “в бунинском ключе”, и анатомия лжи в современной публицистике.2 Даже налитпостовцы спокойно относились к названиям типа «Морфология литературных стилей» (см.: На лит. посту, 1926, № 1, с. 55). Такое употребление терминов не игра в “универсализм”, способная якобы подорвать основы науки (см.: Вопр. лит., 1981, № 8, с. 198); оно вполне традиционно и явно необходимо обществу (см.: Психология процессов художеств, творчества. Л.: Наука, 1980, с. 220–273).3 См.: Фролов И.Т. Философия глобальных проблем. — Вопр. филос., 1980, № 2.4 Машинский С. Певучий мир. [Рец. на кн.: Петников Г. Утренний свет]. — Лит. газета, 17 июля 1968 г., с. 6.5 См.: Бобков С. Астраханцы Хлебникову. — Вопр. лит., 1976, № 9, с. 315.6 См.: Кедров Б.М., Маркова Л.А., Полторацкий А.Ф. Общая характеристика и основные итоги [VI Международного] конгресса [по логике, методологии и философии науки]. — Вопр. филос., 1980, № 3, с. 10 и 7.7 Пухначев Ю. Копилка метафор. — Знание – сила, 1979, № 8, с. 48.