Юрий Дружников

Кладбище в деревне Ручьи Крестецкого района Новгородской обл. Руины деревянного храма во имя великомученика Георгия Победоносца, 1741 г.

Тайна погоста в Ручьях

Замечания В. Молотилова

Поездка была рискованная. Я хотел проверить одно своё подозрение, связанное со смертью Велимира Хлебникова. Из Петербурга мы с женой выехали ни свет ни заря. Густой туман долго, даже и с появлением солнца, не рассеивался. Я старался вести машину как можно аккуратней, но это было трудно на разбитой двухпутке, в грязи, оставленной тракторами, и дыме от грузовиков. Вскоре увидели в кювете машину, врезавшуюся в дерево. В ней сидели, как манекены, два трупа, мужчина и женщина. Через некоторое время — перевёрнутая машина, тоже с погибшим водителем. Нескончаемый поток транспорта и никакой дорожной службы.

Поселок Крестцы на реке Холова часах в двух от Новгорода по направлению на Валдай и Вышний Волочок. Крестцы не лучше и не хуже множества таких же старых российских поселений: болота, комары да несколько хрущоб. Но место, известное по крестецкой белострочной вышивке, существующей там полтора столетия. Удивительные геометрические узоры плели на льне мастерицы, а после выдергивали ткань и оставались прорези. Хотелось бы поближе вникнуть в захиревший и возрождающийся промысел, но дело поглотило нас целиком.

Куда деваться чужому человеку в Крестцах, когда на носу ночь? Хорошо, что нашёлся местный краевед, бывший учитель ремесленного училища, Павел Гурчонок, который вызвался помочь и даже проводить, но, конечно, не на ночь глядя. Нас с женой приютили, баньку затопили и накормили чем Бог послал. Утром поедем. Дорога только частью асфальт, но сейчас, в августе, сухо.

У меня с малолетства интерес к Хлебникову. Бабка моя рассказывала, что Хлебников близко сошелся с дедом: дед учился в Горном институте и бегал на лекции по литературе в университет. Объединяли их интерес к спорам и свойство ума, которое бабка называла инженерно-поэтическим. Они шатались по Петербургу, точа лясы, потом голодные приходили домой, и бабка на сносях (ей было 22) помогала прислуге кормить их.

Оба строчили стихи, причем дед — консервативные, плавные, о любви, над чем холостяк Хлебников посмеивался, но явился с букетом еловых веток на крестины моей матери (она родилась 19 декабря 1908 года, стало быть, крестины были чуть позже). На каждой ветке колыхался листок бумаги со стихами. Жизнь деда закончилась в 17-м году: восставшие пролетарии на ртутном руднике в Никитовке сбросили инженера в шахту, жену его с двумя маленькими дочерьми выгнали из дому, а дом сожгли. Сгорели и листки со стихами Хлебникова, и письма, и весь дедов архив.

Начало его конца

Смерть витала и над Хлебниковым. Война и революция оставили его в живых, но ненадолго. Думаю, такой человек, как он, в подобных условиях теоретически не мог долго прожить. Сам он писал: Вступил в брачные узы со Смертью и, таким образом, женат. Дед Хлебникова умер в Иерусалиме, дядя эмигрировал в Новую Зеландию. Генетическая тяга к дороге была у него в крови, как у Пушкина. Социальная буря закрутила его: казармы, баржи, психушки, товарняк, госпиталя. Он метался, объявляясь то в Петербурге, то в Москве, то в Баку, то в Астрахани, то в Харькове. Хулиганил: звонил в Зимний дворец и материл Керенского. А затем хвастался перед приятелями, — иначе, если никто не узнает, какой резон в подобных забавах? „Человеком вне быта” назвал Хлебникова его биограф Степанов.


В 1918 году Хлебников с поэтом Дмитрием Петровским сочинили «Декларацию творцов», с которой обратились в Совнарком, заявляя, что „все творцы: поэты, художники, изобретатели — должны быть объявлены вне нации, государства и обычных законов. Им должно быть предоставлено право бесплатного проезда по железным дорогам и выезд за пределы Республики во все государства мира. Поэты должны бродить и петь”. Тогда за мечты ещё не сажали. А в реальности Хлебников видит и описывает покойницкую, в которую свозят трупы погибших во время революционной заварухи в Москве. Первая заглавная буква новых дней свободы, — пишет он, — так часто пишется чернилами смерти. От этой его мысли и сегодня поёживаешься.

Из голодной Москвы он метнулся в Харьков, где жил его приятель Григорий Петников и семейство Синяковых. Хлебников уже послужил в армии Красной, которая вошла в Персию, пытаясь сделать там революцию. Числясь при охране штаба, лежал он целые дни на берегу моря да купался. А потом и вовсе отстал от отряда. Догнал он своих через месяц, вволю нагулявшись и возвратясь в Баку. Как вспоминал Маяковский, Хлебников вернулся из Персии „в вагоне эпилептиков, надорванный и ободранный, в одном больничном халате”.

В город вошли белые, начался набор в их армию. Перед тем как забрать Хлебникова в солдаты, его направили в психиатрическую больницу. Из неё он пишет Петникову: Пользуйтесь редким случаем и пришлите конверты, бумагу, курение, и хлеба, и картофель. А через полгода сообщал О.М. Брику: В общем, в лазаретах, спасаясь от воинской повинности белых и болея тифом, я пролежал 4 месяца! Ужас!

Рита Райт вспоминала, как увидела неприкаянного, оборванного, всегда голодного поэта, и как из ненужных парусиновых занавесок она с подругой шила ему брюки. Он был обрит после двух сыпных тифов. В апреле 20-го Есенин и Мариенгоф приехали в Харьков выступать и согласились совершить на сцене ритуал посвящения Хлебникова в Председатели земного шара. Лишь к концу этого обряда босой Хлебников, на которого напялили шутовскую белую рясу, понял, что коллеги устроили балаган на потеху публике. А он-то полагал, что это серьёзно, и ужасно расстроился.

Жил он один, в полутемной комнате, куда влезали через разрушенную террасу. В комнате был матрас без простыней и подушка, „наволочка служила сейфом для рукописей и, вероятно, была единственной собственностью Хлебникова”.

В конце декабря 21-го Хлебников вернулся в Москву, жил в студенческом общежитии ВХУТЕМАСа. Весной 22-го прошли два вечера в Клубе Всероссийского союза поэтов с его участием. Он пытался хоть что-нибудь опубликовать, но в редакциях наскоро написанные обрывки бумаги, которые он вытаскивал из-за пазухи, не рассматривали всерьёз. Его всё чаще принимали за “чайника”.

Когда Хлебников умер, Маяковский писал о нём (почему-то в настоящем времени): „Практически Хлебников — неорганизованнейший человек. Сам за свою жизнь он не напечатал ни строчки”. Друзья его Д. Бурлюк и А. Кручёных склеивали отрывки стихов, подчас путая начала и концы. К корректуре его нельзя было подпускать, потому что он всё зачеркивал и писал параллельные тексты. Хлебников сам уполномочивал приятелей делать эту странную работу: вы имеете право изменять текст по вкусу, сокращая, изменяя, давая силу бесцветным местам. Настаиваю. Посмотрим, что из этого выйдет.

Сохранились последние письма Хлебникова, в которых он, хотя и полный творческих планов, похоже, уже отрывается от грешной земной жизни. Я добился обещанного переворота в понимании времени, захватывающего область нескольких наук ‹...› Это из письма В.Э. Мейерхольду.

Об открытом им основном законе времени, в котором происходят отрицательные и положительные сдвиги через определенное число дней, сообщает он 14 марта 1922 года своему приятелю художнику Петру Митуричу: Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством. И чуть ниже в том же письме распоряжение: Мысленно носите на руке приделанные ремешком часы человечества моей работы и дайте мне крылья вашей работы, мне уже надоела тяжелая поступь моего настоящего.

Для нас он остаётся просветленным, мудрым гением; некоторые его стихи, естественные, как дыхание, звучат неким озарением:


Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы.

Так просто связать воедино сущность бытия может только большой поэт. А живёт он наподобие голодной бродячей собаки, и, похоже, жизнь ему надоела. До смерти ему остаётся 106 дней.

Но матери он пишет просветленно и реалистично: Я по-прежнему в Москве готовлю книгу, не знаю выйдет (ли) она в свет; как только будет напечатана, я поеду через Астрахань на Каспий; может быть, всё будет иначе, но так мечтается. Далее следует блистательное, будто сегодня увиденное, описание города: Москву не узнать, она точно переболела тяжёлой болезнью, теперь в ней нет ни “Замоскворечья”, ни чаёв и самоваров и рыхлости, и сдобности прежних времён! Она точно переболела “мировой лихорадкой”, и люди по торопливой походке, шагам, лицам напоминают города Нового света.

О своём бытье Хлебников сообщает матери грустно: Мне живётся так себе, но в общем я сыт-обут, хотя нигде не служу. Моя книга — мое главное дело, но она застряла на первом листе и дальше не двигается. О мне были статьи в «Революции и Печати», «Красной Нови», «Началах». Якобсон выпустил исследование о мне ‹...› Около Рождества средним состоянием делового москвича считалось 30–40 миллиардов; свадьба 4 миллиарда. Теперь всё в 10 раз дороже, 2 миллиона стоит довоенный рубль, на автомобиле 5 миллионов в час.

Что же всё-таки происходило с Хлебниковым? Его знали и ценили, но в последние месяцы от него отошли: одни потеряли интерес, другие испугались городского сумасшедшего, каким он казался, стал, а может, и был всегда. Он хронически голодал, его мучили приступы малярии. Из немногих верным ему до конца остался Пётр Митурич.

Он переписывался с Хлебниковым до этого. Обсуждали летательный аппарат “крылья”. Одно время бездомный Хлебников у Митурича жил. От голодной городской жизни Митурич отправил семью в деревню в Новгородской губернии: жена его Наталья Константиновна нашла там место учительницы, с ней были сын и дочь.

Момент важный, потому что Митурич был на грани развода с женой и второго брака — с сестрой Хлебникова Верой. Вера Владимировна тоже была художницей, училась два года в Париже, где её застала мировая война. В 1916-м она добралась через Италию в Астрахань к матери, а после с матерью перебралась в Москву. Уже после смерти брата она вышла замуж за Митурича, который оставил первую жену, и родила ему сына. С Маем Петровичем Митуричем мы пообщаемся.

Хлебников, изнемогший от тяжестей быта, в мае 1922 года собрался к родне в Астрахань — отдохнуть и полечиться. Денег на дорогу у него не было. Митурич сумел по блату через родственников оформить ему командировку на какую-то революционно-пропагандистскую работу с бесплатным проездом по Волге. До отъезда оставалось две недели. Решили отправиться на это время в деревню. Хлебников тащил две тяжёлых, набитых рукописями, наволочки. Бродяга, привыкший ночевать на железнодорожных вокзалах, двигался к своей последней станции на этой планете.

Как он умирал

От железнодорожной станции Боровёнка шли они километров сорок по весенней распутице лесами и болотами, съедаемые комарами и увязая по колено в грязи, до деревни Санталово. Устроились в школе — большой крестьянской избе, точнее в её половине, предназначенной для учительницы — жены Митурича с детьми. Приехал сюда Хлебников не на дачу, а, как и сейчас опять делают горожане, чтобы спастись от голода, внял советам поддержать тающие силы на свежем воздухе и молоке. Оставалось ему жить сорок три дня. Погода настала тёплая и солнечная, Хлебникову сделалось лучше.


Он уходил в лес или к реке, где ловил удочкой рыбёшку или просто лежал на солнце, глядя на облака. „Велимир чувствовал себя хорошо, — записал Митурич. — Жаловался один или два раза на ознобы, но пароксизмы скоро проходили... Но стало заметно, что Велимир больше держится около дома, больше сидит за столом и пишет”. Последние стихи Хлебникова полны отчаяния: непризнанный пророк, оторванный от реальности, никому не нужный в диком скаче напролом, как он назвал революцию, видит свою близкую кончину.

И вот мы в Санталове — всего километров двадцать от Крестцов, даже плохонький асфальт есть, но деревни Санталово практически не существует. Разбежалась она ещё в коллективизацию, осталось несколько дворов. В школе выбили окна. Евдокия Лукинична Степанова в 22-м была уже замужем. Она на похоронах Хлебникова не присутствовала: у неё самой в тот момент маленькая дочка умерла. Но она знала гостя и помнит. Муж её Алексей помогал копать могилу. Сын, тоже Алексей, был тут одно время председателем колхоза. Давно бы уже уничтожили тут и церковь и все памятные места, да остерегался он матери.

— Всю деревню разграбили, пожгли, — вспоминает Степанова. — Какой хлеб у нас тогда был! А сейчас? Мужа у меня ножом пырнули в 27-м, и я осталась с двумя детьми. В коллективизацию лошадь у меня забрали, и она в колхозе сдохла.

„Лежит деревенька на горке, а в ней хлеба ни корки”. Но это уже не Степанова, а Даль. Прочитал я в книге у московского критика Михаила Лобанова, побывавшего тут в конце семидесятых, что увидел он в окно школы скамью, подпирающую потолок, чтобы не рухнул.

— Подсочинил с три короба Лобанов, — заметил наш провожатый Гурчонок. — Про мемориальную надпись на стене в школе, что здесь умер Хлебников. Описал баньку, которой уже давно не было, имена перепутал.

Мы стояли возле места, где была школа: её давно растащили на дрова, часть фундамента и яма остались. И ещё углубление на пригорке от бывшей баньки — в мусоре и сорной траве по пояс.

Хлебников подарил Степановым рукописную книгу, но где она, Евдокия Лукинична не помнит.

— Прожил он в деревне дней пятнадцать, — вспоминает Степанова. — Я его стеснялась. Был он жёлтый. Кашлял. Люди думали, у него чахотка. Никто к нему не приезжал, да мало кто говорил с ним. Вскоре у него отнялись ноги, и он не смог передвигаться. Помочь ему не могли. Плохо ему стало, и попросил он, чтобы отвезли в больницу. 1 июня отыскали подводу и отвезли его в больницу в ближайший городок Крестцы. Пробыл там какое-то время, но долго его не держали.

Последнее письмо Хлебникова дрожащей от слабости рукой без даты из больницы А.П. Давыдову:


     Дорогой Александр Петрович!
     Сообщаю Вам, как врачу, свои медицинские горести.
     Я попал на дачу в Новгородск. губер., ст. Боровенка, село Санталово (40 верст от него), здесь я шёл пешком, спал на земле и лишился ног. Не ходят. Расстройство
[неразборчиво] службы. Меня поместили в Коростецкую “больницу” Новгор. губ. гор. Коростец, 40 вёрст от железной дороги.
     Хочу поправиться, вернуть дар походки и ехать в Москву и на родину. Как это сделать?

Коростец — это, конечно же, Крестцы. И тот факт, что из больницы пишет он доктору в Москву, печален.

Он в плохом состоянии. Издатели под видом брата приходят ко мне в больницу, чтобы опустошить, забрать рукописи, издатели, ждущие моей смерти, чтобы поднять вой над гробом поэта. И по нескольку лет заставляли валяться стихи. Будьте вы прокляты! У него были галлюцинации. Никто к нему в больницу не приезжал, понятия не имели, где он и что с ним. То, что записывал, он прятал в наволочку и спал на ней. Насчёт того, что они ценить умеют только мёртвых, правда, сказанная мягче и весомее другим поэтом.

В больнице ему стало ещё хуже. Врач констатировал очевидное: отёк тела и паралич. Ещё три недели мук, ибо в больнице никак его не лечили. По другим источникам, у него ещё был туберкулез в открытой форме, гангрена, но это домыслы. Начались пролежни, никто за ним там не ходил, не ясно даже, кормили ли. Митурич раздобыл телегу и увез полуживого поэта обратно в Санталово.

Говорят, морские слоны уходят из стада в морскую пучину, когда предчувствуют близкую смерть. Особая порядочность этого человека сказалась в критический момент его жизни. За полмесяца до смерти тяжело больной поэт попросил, чтобы его перенесли в заброшенную баню, чтобы не заразить обитателей дома, в особенности детей.

— Муж мой говорит, — продолжает Степанова, — сосед Хлебников просится в баню, давай его перенесём. Хлебников сам попросился в баню, чтобы не заразить хозяев. Положили его в баньке. Муж ходил, подкладывал ему соломки. Перед смертью больной попросил, чтобы ему васильков букет принесли.

28 июня 1922 года Хлебников в этой баньке умер. Возможно, малярия привела к сердечной и почечной недостаточности, но это наши сегодняшние домыслы. Умер, и всё тут. Последнее слово, произнесенное им в этом мире, было „Да-а-а...” Страшно сказать: смерть привела сумбурную жизнь поэта в порядок.

Узнали старики, стали гроб делать. Положили его в гроб и сразу поставили гроб на телегу, повезли. От Санталова, где стояли когда-то школа и та банька, до погоста в Ручьях часа два ходу. За телегой, на которой стоял гроб, брела кучка людей — пятеро мужчин и одна женщина.

— Муж мой пошёл хоронить, — вспоминает Степанова. — Провожало гроб шестеро: Митурич с женой Натальей, Иванов Василий, Лукин, Богданов и мой Алексей. Никого из них в живых нынче нету.

В Ручьи мы приехали на машине окольным путём. Старая дорога мимо озера Маковское, где на холме было барское имение, заросла. А у подножия холма сходятся две маленькие речки — Аньенка и Олешня. Хлебников туда ходил гулять, там тогда форель водилась.

На погост нас повела баба Саша — Александра Ивановна Сродникова. В похоронах тогда она не участвовала, но жила рядом с кладбищем и присматривала за могилами. Кладбище — заросшее и неухоженное, укрытое могучими деревьями от непогоды, церковь разорена, но кругом чисто, красиво и спокойно.

Привезли гроб на погост Ручьи, который позже оказался в центре колхоза. Тихо опустили в могилу под сосной, даже поспешно — без слов, без торжества, без ритуала. На сосне Петр Митурич высек имя: “Велимир Хлебников”. Потом посадил возле холмика рябину и две березы. Кто-то уже в наше время поставил досточку с датами жизни и смерти.

Пошли по высокой, никогда не кошенной полувысохшей траве между могилами, среди которых и последнее пристанище Председателя земного шара. Могила Хлебникова заросла пышной крапивой, руки и ноги у нас вспухли волдырями. Вот и дерево.

Кора на сосне слезится смолой. Фамилии Хлебников не видно. Но имя Велимир чудесным образом не заросло, хотя и почернело, так что едва можно догадаться, если знаешь. Степанова давеча сказала, Хлебников, мол, завещал, чтобы на могиле его лежал букет васильков, и их ему регулярно клали. Гурчонок уверен, что это придумано для красоты. Если даже и сказал что-то Хлебников насчёт васильков, то собирать и носить, да ещё регулярно, было некому.

На листке бумаги, хранящемся в ЦГАЛИ, рукой Петра Митурича начертано:


     Утром в 7–8 час. 27.VI на вопрос Федосьи Челноковой, „трудно ли ему помирать”, ответил „да” и вскоре потерял сознание. Дышал ровно со слабым стоном, периодически вздыхая глубоко. Дыхание и сердце постепенно ослабевало и в 9 ч. 28.VI прекратилось.

Чуть ниже нарисован гроб с надписью по боку „Первый Председатель Земного Шара Велимир Хлебников” и дописано:


     Опущен в могилу 1½ аршина глубиною на кладбище в Ручьях Новгор. губ., Крестинского уезда, Тимофеевской вол., в левом заднем углу у самой ограды между елью и сосной. П. Митурич.

Обратите внимание, что могила вырыта была мелкая: полтора аршина — это чуть больше метра.

Митуричу осталось хлебниковское наследие: две грязных наволочки, набитые обрывками бумаги. Он запечатлел в рисунках смерть Хлебникова и послал в журнал «Всемирная иллюстрация», где их напечатали. Большинство рукописей поэта, которые, как писала Лиля Брик, он легко терял или оставлял где ни попадя в своей собачьей жизни, пропали.

Молча мы возвращались с погоста. Вокруг тьма: ни огня, ни встречного человека. В Крестцах познакомились со школьной учительницей. Она вообще ничего не слыхала про Хлебникова, ей не до этого, не говоря уж о детях. Стихов Хлебникова в окрестных библиотеках не нашлось.

Смерть как путь в бессмертие

У Хлебникова было чувство смерти. Всю сознательную жизнь он о ней думал. Я чувствую гробовую доску над своим прошлым. Свой стих кажется мне чужим. Не раз обращали внимание, но никто ещё не объяснил роковую цифру 37, завершающую жизнь больших русских поэтов, начиная с Пушкина. Жизнь Хлебникова тоже оборвалась на 37-м году. В автобиографии он написал: В 1913 году был назван великим гением современности, какое звание храню и по сие время. Пошутил или самоуверенно констатировал факт?


Он написал эпитафию себе, которую, конечно же, проигнорировали. Пусть на могильной плите прочтут: он вдохновенно грезил быть пророком. Нет, он не считал себя пророком, как некоторые другие русские самоуверенные писатели, он лишь мечтал быть им — большая разница! Он называл себя усталым лицедеем, а людей — мыслящими пчелами.

В 12-м году Хлебников спрашивал: Не следует ли ждать в 1917 году падения государства? Предлагал закончить великую войну полётом на Луну. Возможно, просто потому, что рифмовались ‘война’ и ‘луна’. Человек, который называл себя безусловным материалистом, был чистым идеалистом.

В каком-то смысле он анархист, бродяга, бездомный. Дважды лежал в психушках, жил под красными и под белыми. Кто же он: гений, графоман, сумасшедший? По-видимому, и то и другое, и наверняка немножко третье. Напомню стихи «Гроза в месяце Ау!», — кажется, любой трёхлетний ребенок такие создаст:


Пупуопо! Это гром.
Гам гра гра рап рап.
Пи-пипизи. Это он.
Бай гзогзизи. Молний блеск.

Пошлите такое стихотворение в любое издание мира — его не опубликуют. А ведь так же играл звуками, например, Чуковский: „Это че, это ре, это паха...”. И, конечно, Хармс с обэриутами. И вся так называемая поэзия минимального выражения. Но — тот же Хлебников тогда же сочиняет и политпросветную дребедень для РОСТА:


От зари и до ночи
Вяжет Врангель онучи,
Он готовится в поход
Защищать царёв доход.
И т.п.

Сергей Городецкий назвал Хлебникова вождём и зачинателем футуризма, что разозлило, задев самолюбие, здравствовавших поэтов. Все они хотели считаться зачинателями, и это можно понять. Но он был самый странный из них.

Я хотел найти ключ к часам человечества, быть его часовщиком и наметить основы предвидения будущего, — цитировал журнал неопубликованные тогда «Доски судьбы». При этом журнал сообщил, что хотя Хлебников предсказал на 22-й год крупные успехи советской власти, он среди прочего — „средневековый искатель философского камня, алхимик слова и цифры”.

Городецкий сам был из первых акмеистов и организаторов «Цеха поэтов», а в сталинское время ему пришлось переделывать текст либретто известной оперы Глинки, в том числе слова „Славься, славься, наш русский царь” на „Славься, славься, наш русский народ” и заниматься прочими сомнительными вещами, чтобы выжить.

Космический утопизм бродил в воздухе, Хлебников шёл за Николаем Фёдоровым. Философские время и судьба — центральные мотивы Хлебникова, но реальное время и реальная судьба не отпустили ему времени проникнуть в эти две тайны. Он пытался проникнуть в тайну искусства, но когда это ему не удавалось, получалась банальность: Слово особенно звучит, когда через него просвечивает иной, “второй смысл”, когда оно стекло для смутной, закрываемой им тайны, спрятанной за ним... Да, Хлебников так писал, но это было давным-давно известно.

Великий путаник мысли, Хлебников смещал логику, и, читая его, мы не знаем, восхищаться непонятной мудростью или спокойно отбросить очередную прочитанную глупость. Вот, например: Духовная наука получит великое значение, потому ‹что› будет изучено, каким образом лень одного будет помогать труду многих. Но может, это не то, и не другое, а ирония, ибо Хлебников прибавляет: Таким образом будет оправдан лентяй, потому что его работа сердца направлена на повышение общей трудовой радости.

Обратите внимание: в этой фразе видится проза Платонова. Итак, провидец Хлебников предчувствовал, что лень в советской стране соединится с трудом и появится ленетруд (его слово, к которому, между прочим, хорошо подверстывается и слово ‘Ленин’).

„Королём времени” и „задумавшимся аистом” назвал его Бенедикт Лившиц. Он был рассеян „высшей рассеянностью”, как писал о нём М. Матюшин. Тынянов говорил, что Хлебников был „новым зрением” в поэзии ХХ века. В будетлянской книге «Учитель и ученик» Хлебников, по его словам, задумал мыслью победить государство. В итоге вычислений закономерностей мировой истории поэт предсказал падение Российской империи.

После революции показалось, что он ясновидец. А теперь видим, что империя просуществовала ещё три четверти века. Разрушилась на наших глазах, но до разумного ли конца? И нет новых Хлебниковых, чтобы предсказать её путь.

Хлебников пытался совершенствовать русский лексикон, и делал это широко и с блеском. Мандельштам писал: „Хлебников возится со словами, как крот, между тем, он прорыл в земле ходы для будущего на целое столетие”. Кубизм и вообще экспериментирование в живописи оказало на кубофутуристов несомненное влияние. Впрочем, Хлебников усматривал корни этого влияния в фольклоре, говорил, что это русское умничество, всегда алчущее прав.

Некоторое математическое образование дало Хлебникову идею увязать словотворчество с математикой: И хитроумные Эвклиды и Лобачевский не назовут ли одиннадцать нетленных истин корни русского языка? В словах же увидят следы рабства рождению и смерти. Оставим в стороне изумительную безграмотность. Трудно, однако же, найти в этих мыслях хоть какую-то научную серьёзность.

Но — хлебниковская “новоречь” вдохновляет на поиски, на языковые эксперименты. Он играет словами, как жонглёр высшей квалификации. Автор у него — словач, критик — судри-мудри, поэт — небогрёз или песниль, литература — письмеса. Актёр — игрец, игрица и даже обликмен. Театр — играва, труппа — людняк, представление — созерциня, драма — говоряна, комедия — шутыня, опера — голосыня, бытовая пьеса (soap-opera?) — жизнуха.

Рискну попрактиковаться “по Хлебникову”. Вчера я был в играве на созерцине. Поставили говоряну «Три сестры» словача Чехова, замечательного мастера письмеса и тонкого песниля. Судри-мудри отмечали в рецензиях, что людняк работал вдохновенно. Обликмены и (легко пойду сам по методу учителя) обликвумены раскрылись в новой толковалке (по-старому — трактовке) сценобосса или сценохоза (т.е. режиссёра), почувствовавшего всю небогрёзность этой жизнухи.

Вот как это звучит три четверти столетия спустя. Наверное, не пришло время для реализации такого языка, а может, и никогда не придёт. Впрочем, попробуйте продолжить эксперимент, коли есть вдохновение. А ведь это только начало. Хлебников призывал к созданию языка мысли и всеобщего, или звёздного, языка.

Каковы результаты в борьбе “классического мифотворца” Хлебникова против поэтических канонов? Маяковский очень точно оценил Хлебникова: у него было сто читателей, пятьдесят из них называли его графоманом, сорок читали и удивлялись, почему из этого ничего не получается, и только десять любили этого Колумба новых поэтических языков. Ефим Эткинд считает, что „идеи Хлебникова оказались богаче его творчества”. А вот в том же сборнике, посвященном Хлебникову, мнение Жолковского: „Несмотря на гениальность Хлебникова, а, может быть, именно ввиду её масштабов и экстремизма эта попытка, утопическая, “графоманская” уже в своём замысле, пока что не привела к успеху”.

Его Лебедия будущего — государство поэтов и учёных, Председателей Земного Шара, в котором осуществится мировая гармония. В 17-м они с Петниковым назвали себя Правительством Земного Шара. Вдвоём подписали они воззвание председателей земного шара. Григорий Петников, сподвижник Гастева, дожил до эпохи “развитого социализма”.

Помню встречи с Петниковым в Крыму в 60-х, где он жил, став с возрастом и по обстоятельствам правильным советским поэтом. Колесо подмяло его, и от греха подальше следовало забыть шалости молодости. В 94-ом исполнилось сто лет со дня рождения Петникова. Известная фотография Хлебникова (загляните, например, в Краткую литературную энциклопедию) в действительности бесстыдно отрезана от их совместного фото с Петниковым.

Хлебников с Петниковым пытались привлечь к подписанию воззвания Маяковского, Бурлюка и Горького, но те, видимо, почувствовали перебор и отстранились. А за год до этого Хлебников писал о себе одном: Я постепенно стал начальником земного шара. Но потом стал более демократичен, избавил мир от своей диктатуры. 30 января 1922 года, за полгода до смерти, Предземшар в одиночку подписал «Приказ Председателей земного шара», который закончил словами: Скучно на свете. И поставил подпись: Велимир Первый.

Не для него одного Октябрьская революция пришла в виде смерти. Но он как в воду глядел. Дорогим путём получил он свободу. Не в этом ли смысл загадочного его завещания, оставшегося не выполненным: Пусть на могильной плите прочтут: он боролся с видом и сорвал с себя его тягу. В 20-м он присутствует на представлении в Ростове-на-Дону своей пьесы «Ошибка смерти». На сцене лихорадочная пляска двенадцати мертвецов.

В отличие от Петникова или Городецкого Хлебников, уйдя в смерть, остался таким, каким хотел быть. Живи он дольше, что бы с ним сделали? А он умер и перехитрил и агитпроп, и Лубянку. Этого допустить не могли, и гениальный хаос Хлебникова начал приводиться в советском литературоведении в нужный порядок.

Посмертные игры

После смерти судьба его творений не стала счастливее. Даже Маяковский, который раньше защищал его, услышав о намерении Ю. Тынянова и Н. Степанова издать полное собрание сочинений Хлебникова, ревниво воскликнул: „Бумагу — живым!” В пятидесятых Степанов с грустью рассказывал это нам, верным ему студентам. Как это до боли знакомо в российском контексте: поделиться местом на Парнасе — это ещё куда ни шло, а вот бумагой — ни за что!


По всем правилам „утопический космист”, творянин, чего только не натворивший поэт, осуждавший технику и прогресс, Хлебников должен был быть отвергнут соцреализмом. А он, в отличие от многих, более конформных, не подвергался остракизму. Думается, причины этого две: он воспевает, хотя и хаотично, будущее всемирное братство (а мыслей по части такой мифологии всегда не хватало), и — он быстро умер.

„Мы слишком мало думаем о Хлебникове как советском поэте, — пишет Д. Мирский. — Между тем Хлебников — один из самых ярких примеров огромного, плодотворного действия Октября на творческое развитие большого поэта”. К восторгам этого известного литературоведа приходится вообще относиться осторожно. Эмигрант, вступивший в Британскую коммунистическую партию, а затем возвращенец в СССР, сгинувший в лагерях, был в оценках противоречив. Но такой взгляд почти затвержен. Я бы отметил обратное: Октябрь потреблял поэта в качестве полуфабриката для своих целей.

Подвёрстывание Хлебникова под соцреализм происходило следующим образом. Часто цитировались, например, его стихи: Язык любви над миром носится и Вам войны выплевали очи и добавлялась от комментатора якобы хлебниковская мысль: „Любовь — суть революции, война — суть старого мира”. Но и порядочные исследователи понимали: не было другого пути спасти наследие поэта от власти.

То, что он оказался не затоптанным, заслуга его более организованных знакомых: Маяковского, Асеева, Пастернака и преданных делу литературоведов, прежде всего Юрия Тынянова и Николая Степанова. Политически наивного Хлебникова можно сохранить только одним путём, представив его борцом за пролетарское дело. Так Степанов и писал: произведения „выражают непоколебимую веру Хлебникова в правоту революции”. Как-то, давно ещё, я спросил одного старого писателя-сидельца: „Зачем добровольно кричали “Слава Сталину!” даже в лагерях?” Зека ответил: „Видите ли, тогда это было, как, проходя возле церкви, перекреститься”.

„Хлебников без колебаний связал свою судьбу с революцией, она стала основной темой, главным содержанием его творчества”, — декларировал Степанов. Сегодня к такого рода пассажам становишься терпимее. Ведь с этим заведомо пошлым гарниром удавалось публиковать многие экзерсисы, хотя, конечно, далеко не все и не всегда. Например, Степанов пересказывает Хлебникова, у которого „вслед за войной идут её спутники — голод, разруха, сыпняк”. Под соусом Первой мировой войны это проходит. Но у Хлебникова-то другая война, конечно же, гражданская. Кто её развязал? Разве не ясно читателю, что голод, разруху, сыпняк породили большевики?

Хлебников был слабостью Степанова. В трудное для литературы время он сохранял часть хлебниковского архива. Будучи его студентом, я бывал у профессора Степанова дома. Его слегка дебильный сын Лёша у нас учился. Жили они на Хорошевском шоссе, на углу Беговой. Квартира без пустых стен: в коридорах, на кухне, даже в уборной полки с книгами с полу до потолка. Книга Степанова о Хлебникове, которую он писал чуть ли не всю жизнь, вышла после смерти Степанова в катастрофически урезанном виде (редактор М.П. Еремин), и не знаю, сохранилась ли рукопись.

Пытались пошить на пользу социализма и “новую мифологию” Хлебникова, и его самого. Подчёркивалось, к примеру, осуждение Хлебниковым западной цивилизации и прославление провиденциальной роли России, объединяющей Запад и Восток. Многократно писалось, что поэт предсказал крупные успехи советской власти в 22-м году, когда начался НЭП. Но успехи эти не коснулись самого Хлебникова.

В официальной краеведческой литературе, как водится, стали подправлять образ поэта: оказывается, он приехал в деревню с просветительской миссией — работать учителем, а умер в больнице под надзором врачей. В другом сочинении миф об отеческой заботе советского государства зазвучал ещё более весомо: „Всевозможные меры, предпринятые А.В. Луначарским и друзьями поэта, не смогли спасти больного”.

«Каменная баба»

Как-то позабылось, что культ смерти пришёл в Россию с большевиками: „И как один умрем в борьбе за это”. Восхитительная задача, но если все умрут, кто будет жить в светлом завтра? Тем не менее Ленин приказал сделать так, чтобы часы на Спасской башне регулярно играли похоронный марш, и ежедневно выходил под этот марш на прогулку вокруг могилы Инессы Арманд, которую почему-то положили в яму вместе с восторженным американцем Джоном Ридом. Может быть, чтобы Крупская не ревновала?


Новая власть быстро выяснила, что мёртвыми легче манипулировать. Ленин не предполагал, что его бренное тело не будут хоронить вообще, а выпотрошив внутренности, станут периодически наводить марафет и переодевать, чтобы вождь продолжал работать на новую власть. Началась кампания по уничтожению старых кладбищ и перемещению могил полезных людей.

В 1924 году по вполне понятным причинам решили перезахоронить рядом с Лениным Карла Маркса, покоящегося в Лондоне. На памятник Марксу, несмотря на катастрофическое положение в стране, советское правительство выделило полмиллиона долларов. Вопрос казался решённым, но внук основоположника коммунистического вероучения категорически отказался дать разрешение на перевоз останков своего знаменитого деда в Москву и даже заявил, что причина — в измене советских лидеров марксизму.

Мне скажут: перезахоронения приняты во всех цивилизованных странах, и единых правил нет. Я не только соглашусь, но и сам приведу примеры. Бабушка Лермонтова, получив разрешение властей, послала крепостных на Кавказ, отрыть убитого внука и доставить гроб в Тарханы. Я спускался в склеп, чтобы прикоснуться к этому гробу, и побывал в Пятигорске, где стоит памятник на месте первоначальной могилы. Жуковский и Чехов умерли в Германии и, согласно их воле, перевезены. Жуковский похоронен в Александро-Невской лавре возле Карамзина, Чехов на Новодевичьем. Бывало, тело по завещанию раздваивалось: Шопен похоронен на кладбище Пер-Лашез в Париже, а сердце его замуровано в варшавском костеле Святого Креста.

В тридцатые годы мания перезахоронения останков великих людей стала частью советского государственного плана монументальной пропаганды. По сути кампания напоминала коллективизацию сельского хозяйства, заимствованную из сюжета «Мёртвых душ». Вместо того, чтобы привести в порядок кладбища, многие из них разорили, а Новодевичье, которому повезло, расширили и сделали показным.

„Я бы хотел, — писал Гоголь в завещании, — чтобы тело моё было погребено если не в церкви, то в ограде церковной, и чтобы панихиды по мне не прекращались”. Наплевав на это, останки Гоголя изъяли из Свято-Даниловского монастыря на Новодевичье кладбище и поставили ему памятник с надписью “От правительства Советского Союза”. С других московских кладбищ перевезли кости Аксакова и Чехова. Потом сюда переехали живописцы Серов и Левитан, Ермолова и другие известные художники и актёры, похороненные, с точки зрения новой власти, не там, где надо, и были положены рядом с героями, вроде мифологизированной Зои Космодемьянской.

Походя уничтожая могилы идеологических противников, перетаскивали останки по рангам. Мозг Маяковского, о чём газеты писали с гордостью, был изъят для изучения. Видел я его в банке с формалином в институте Мозга, и кажется, он по сей день там хранится. Урна с прахом Маяковского, до 1952 года находившаяся в Донском крематории, перевезена и захоронена на Новодевичьем. Перезахоронили и Михаила Булгакова. А вот Есенина оставили на Ваганьковском, ибо сочинял неположенное, выпивал и хулиганил.

В 1964 году советские агенты похитили останки известного латышского дирижера Т. Рейтерса, умершего в 1956 году и похороненного вблизи Стокгольма. Рейтерс эмигрировал, а на Лубянке решили превратить покойного эмигранта в советского музыканта. И шведские власти проморгали эту операцию. В разных странах шла методическая обработка советскими дипломатами родственников выдающихся деятелей эмиграции. В 66-м удалось выкопать в Англии и захоронить на Новодевичьем останки поэта Николая Огарёва, с таким трудом выбравшегося за границу. Потом сдались родственники Шаляпина и, как писала советская газета, „муниципалитет Парижа оказал содействие в переносе останков Ф.И. Шаляпина с парижского кладбища Батиньоль в СССР”.

Помню, какой-то советский посол во Франции в своих мемуарах рассказывал, сколько сил истратили на обработку наследников Герцена, а те, несознательные, ни в какую. В 1970 году отмечалось столетие со дня смерти писателя, и так хотелось, чтобы великий эмигрант вернулся к своему юбилею на родину, де факто признал ненужность Тамиздата и компенсировал массовую утечку умов. Но Герцен остался в Ницце.

Наверно, у эмигрантов, посещающих могилы в России, есть своё мнение о переносе прахов, особенно из одной страны в другую, и я буду признателен за комментарии. Повторю только народную мудрость: „Мёртвых с погосту не носят”.

Новодевичье я хорошо знаю с детства, учился рядом в школе, несколько моих друзей жило в монастыре. Многие имена из русского культурного наследия попали ко мне в память через кладбищенские надписи. Из монастыря был свободный вход на новое кладбище, архитектурным центром которого стала с 32-го могила жены Сталина Надежды Аллилуевой, и ей подбирали достойное окружение.

В октябре 1960 года, по официальной версии, прах Хлебникова был перевезен в Москву и опущен в могилу на Новодевичьем кладбище. Там состоялся “траурный митинг”, на котором выступили несколько человек, включая поэта Бориса Слуцкого и профессора Николая Степанова. В речи Слуцкого можно различить две типично советские причины, по которым Хлебникова решено было похоронить второй раз: во-первых, его „выско ценил Маяковский” и, во-вторых, „Хлебников горячо принял революцию и всю жизнь был верен её традициям”.

Могилу Хлебникова видел я не раз. В ней, согласно надписи, вместе с ним захоронены также его мать Екатерина Хлебникова, сестра Вера и муж Веры Пётр Митурич.

А теперь вернёмся на погост Ручьи к бывшей могиле Хлебникова. Оказывается, она вовсе не бывшая, а самая настоящая, и время сказать, наконец, правду. Местные жители свидетельствуют, что приехавшие за прахом на погост Ручьи вскрыли не могилу Хлебникова, а соседнюю, безымянную. Да и ту копали, хотя могила мелкая, кое-как, спешили, нервничали, боялись протеста местных жителей, что-то покидали в ящик и уехали. Не исключено, что местные специально их обманули, чтобы приезжие не тормошили в могиле гостя, который здесь страдальцем помер.

Баба Саша — Александра Ивановна Сродникова — зорко бдила, чтобы хлебниковскую могилу никто не трогал. Она нам твёрдо заявила:

— Около рыли, но я являлась на могилу всякий день и видела, что могила цела-целёхонька.

— Может, ночью тайно разрывали?

— Нет, я ночью чутко сплю, никто мимо дома не ходил, по кладбищу не шастали... Что-то ш, горсть земли взяли, и это положили под плиту на Новодевичьем в Москве.

То же свидетельствовала до этого Степанова, однофамилица известного литературоведа:

— Рыли не на месте могилы, настоящая могила рядом, цела, не тронута, Бог уберёг.

Некоторое время спустя я получил от краеведа П.И. Гурчонка письмо, которое необходимо процитировать полностью:


     Уважаемый Юрий Ильич! Не сообщал интересующие Вас сведения о могиле В. Хлебникова по той причине, что до сих пор не можем смонтировать магнитофонные записи бесед с долгожительницей Е.Л. Степановой, произведённые у неё на квартире и непосредственно на могиле поэта.
     В этих записях она категорически отвергает версию о вскрытии могилы Хлебникова и перезахоронении его в Москве. Могила, по её словам, нерушима, произошла ошибка по незнанию алчного человека. Когда плёнка будет у нас в музее, я смогу ставить вопрос перед Райисполкомом о приведении могилы в порядок, достойный памяти поэта.
     За это время у меня была встреча с Василием Петровичем Митуричем, сыном Петра Митурича (ребёнком от первого брака; он жил с матерью в деревне, когда умер Хлебников. — Ю.Д.), который также придерживается убеждения в правдивости слов долгожительницы... Выходит, что перезахоронение Велимира Хлебникова на Новодевичьем кладбище в Москве было чисто символическим.

Письмо это важно как документальное свидетельство. В нём всё понятно, кроме „алчного человека.” Кто и почему алчный? Думаю — тут до сих пор не заржавевший конфликт семейный — сперва меж двумя жёнами, а потом и между детьми от двух жён, и конфликт этот, как и прах поэта, не надо ворошить.

Оставался один человек, который мог бы прояснить тайну: сын Петра Митурича и Веры Хлебниковой — Май Петрович Митурич. Я почти нашёл его в Москве, но оказалось, он уехал надолго в Японию. Разыскал я его уже из Калифорнии по телефону. Вот что он рассказал.

— О месте, выделенном для Велимира Хлебникова на Новодевичьем кладбище, соответствующие инстанции уведомили Литфонд СССР. Прах перенёс я лично. Первый раз мы с приятелем — художником Павлом Григорьевичем Захаровым, у которого была машина — и племянником поехали в Санталово на разведку, чтобы выяснить ситуацию, поговорить с местными людьми. А второй раз через два года, тоже втроём, поехали копать.

— А кто копал?

— Выкопали мы сами и сразу уехали.

Митурич интересно рассказал о своей работе: он график, как и отец, а сейчас занимается живописью, так как книги оформляют теперь, стараясь обходиться без художников.

Вот так, господа: никаких документов, комиссий, актов вскрытия могилы, экспертов — историка, археолога, криминалиста, хотя бы захудалого представителя местной власти, — ничего! А ведь не древние века — август 1960-го.

— На надгробии Хлебникову, — продолжаю спрашивать Митурича, — в Новодевичьем монастыре четыре имени, не так ли?

— Там бабушка, то есть мать Велимира, умершая в 36-м, и моя мать Вера, то есть сестра Хлебникова, скончавшаяся перед войной в 41-м. Урна стояла у меня дома в шкафу. Я перенёс прахи бабушки и матери в ту же могилу, но не помню, когда. Отец мой, как он написал в завещании, хотел лежать „у подножья Велимира”. Так что его прах я тоже перенес в новую могилу.

— А чей памятник Хлебникову на Новодевичьем?

— Памятник тоже сделал я сам.

Решил я опубликовать этот разговор только для прояснения истины, а вовсе не для упрёка художнику и племяннику поэта Маю Митуричу. Наоборот, хочу подчеркнуть, что только на энтузиазме одиночек и сохранялись российские культурные ценности, особенно в советскую эпоху.

Митуричи — отец и сын — спасли часть архива Хлебникова. Отец завещал рукописи сыну, а сын держал их у себя после смерти отца в 56-м и лишь в 63-м решил отдать в РГАЛИ. Не вина Митурича-младшего, что никакой комиссии не создали, а если создали, то на бумаге. Осуществить по закону и, так сказать, научно было бы не трудно: как уже говорилось, могила мелкая, непотревоженная, в лесу. Но кому в Союзе писателей СССР охота была ехать в глухомань, тем более, что Хлебников и членом-то этого союза не был?

Советская власть подмяла под себя мёртвого поэта, использовала в виде камня. Для самого Хлебникова, человека со звёздным языком, Председателя Земли и Гражданина Вселенной, который казался Маяковскому древнегреческим мудрецом, а сам считал себя живущим в неведомом будущем, местоположение могилы, возможно, не так важно. Важно для нас знать правду.

Итак, на Новодевичьем в Москве в могиле Хлебникова уложены его родственники: мать, сестра, муж сестры, видимо, со временем будет больше. Я за семейные захоронения, но трагикомический аспект в том, что самого поэта на этом престижном кладбище вообще нет. И надпись должна быть: “Здесь не покоится прах Велимира Хлебникова”.

Странно всё же. Представьте, что в могилу Пушкина, в землю, которую он сам для себя купил, когда хоронил мать, после стали бы перекладывать прах брата Льва, похороненного в Одессе (где кладбище уничтожено и на территории возвели монумент Ленину с просящей подаяния у Запада рукой), прах сестры поэта Ольги, а потом и мужа её Павлищева.

Мне уже довелось писать, что поэта Александра Грибоедова, по всей вероятности, нет в могиле в Тбилиси. Не буду здесь вдаваться в подробности. Пушкин вспомнил, как он встретил гроб с телом Грибоедова во время путешествия в Арзрум (что было литературной фантазией поэта). В гробу из Тегерана ещё до приезда Пушкина привезли тело якобы грибоедовское, которое в действительности не нашли, везли, чтобы уладить конфликт с русским правительством. Так что рядом с Ниной Чавчавадзе лежит персидский фанатик или уголовник, возможно даже, убийца её мужа. Но там были особые обстоятельства.

Миллионы российских людей, погибших в нашем веке, вообще не имеют могил. И кажется, в этом смысле Хлебников удостоился особой чести: у одного поэта две могилы. Боюсь, правда, как бы проворные энтузиасты не использовали эти строки, чтобы доперенести прах. Хватит! Беречь надо подлинную могилу, ухаживать за ней да знать, что на Новодевичьем просто воздвигнут ему памятник.


Мои глаза бредут, как осень,
По лиц чужим полям,
Но я хочу сказать вам, мира осям:
„Не позволям!”

Подростком, сочиняя стихотворные пробы, я повторял Хлебникова наизусть целыми страницами. И теперь, полвека спустя, хочется его цитировать, даже те строки, которые не понимаю, в надежде, что, может, когда-нибудь пойму.

Стоял я недавно у надгробия Хлебникову на Новодевичьем с угрюмой известняковой бабой и, инстинктивно оглядываясь, повторял строки поэта. В поэме «Ночь в окопе» возникает образ этой каменной бабы, стоящей среди степей в качестве предвестника новых тяжелых испытаний, надвигающегося несчастья, горя, смерти:


Тупо животное лицо
Степной богини
‹...›
— Скажи, суровый известняк,
На смену кто войне придёт?
— Сыпняк!..
Объявилась эта тётя,
Завтра мёртвых не сочтёте...

Поёживаешься от созвучия поэта с современностью, осознаешь, что Хлебников — ещё одна неучтенная жертва Октябрьской революции. Именно эта каменная баба сделала его голодным и больным, унизила, даже правописание имени и фамилии переделала (‘Велимир’ писалось через i десятеричное, а ‘Хлебников’ через “ять”), заразила болезнями и умертвила.

Никто из разрешавших воздвигнуть памятник не понимал его смысла, а Май Митурич, сотворивший его, что-то объяснял про археологию. Он обвёл вокруг пальца этой археологией советскую власть, вырвался из мифа, сочинённого на костях Хлебникова. Поэт, зарытый на погосте в Ручьях и непотревоженный, не ведает, что в Москве сотворенный им миф обрёл реальность на мифической его могиле. Поверх надгробной плиты Маем Митуричем положена подлинная “доисторическая” каменная баба, найденная археологами на Иссык-Куле. Вы разглядываете фантасмагорический образ ужаса и смерти, поваленный ещё более жуткой силой, а каменная баба холодными глазами разглядывает вас. Мистика!

Мистика и в том, что у Хлебникова не только две могилы, но и два места рождения. По одним данным, село Тундутово, по другим — Малые Дербеты бывшей Астраханской губернии. Никто из многих писавших о нём в двадцатые и тридцатые годы не удосужился просто спросить его мать Екатерину Николаевну Хлебникову, где она родила, — уж этого женщина не может забыть. Умерла она через четырнадцать лет после своего сына.

Итак, уточним хотя бы один факт: в официальной могиле прах поэта Хлебникова не лежит. А неизвестному жителю Санталова или Ручьев повезло: он (или она?) покоится на элитарном Новодевичьем, хотя и не под своим именем.


Davis, California
Воспроизведено по:
www.druzhnikov.com/text/rass/russmif/4.html


Замечания В. Молотилова

— Вы завезли меня в малярийное место, —
бросил он мне упрёк. — Вы будете отвечать.
П.В. Митурич. Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым


I. Крапива к чаю
     Итак,
городской сумасшедший, каким он казался, стал, а может, и был ‹...›, непризнанный пророк, оторванный от реальности, никому не нужный — сделался необходим Юрию Ильичу Дружникову для его отхожего промысла: разоблачения русских мифов, сочинённых на костях. Отхожего от Davis, California в места столь отдалённые, что посещать их лучше мысленно — здоровье дороже.
     Америка правит миром. Туземцы родины слонов и развесистой клюквы, мы прилежно изучаем директивы (to fulfil a directive), циркуляры (circular letter) и буллы (it must be bull) заморского начальства. Сарынь на кичку, карандашик в руку. Начали.

     Согласно руководящим указаниям, великий путаник мысли во время своей собачьей жизни

шатался по Петербургу;
точил лясы с приятелями;
метался по России;
материл Керенского;
хвастался этой матерщиной;
лежал целые дни на берегу моря да купался в Персии;
пытался проникнуть в тайну искусства;
пытался совершенствовать русский лексикон;
вытаскивал из-за пазухи наскоро написанные обрывки бумаги.


     Обрывки, клочки. И наволочка, вестимо. Хлебников без наволочки, что собака без Баскервилей. Это его the label (лайбочка, по-туземному). Если я вижу эту лайбочку у своих, сразу посылаю к нашим.

     • Имущество Хлебникова ограничено. Оно помещалось в вещевом мешке (здесь и ниже выделено мной. — В.М.). Туда забивались накопившиеся рукописи, листки с мелкими значками и буквами. Буквы, роившиеся, как насекомые. Так вот, в мешок укладывались эти буквы. Куски хлеба, коробка папирос. Ночами мешок мог служить подушкой. Иногда добавлялся причудливый груз вроде кустарных коробочек или игрушек. С таким мешком он пришёл и ко мне, кажется, в марте 16 года.
     • В конце апреля или в начале мая он предпринял объезд Поволжья. Начинающая образовываться библиотека не поместилась в вещевой мешок.
     • Мешок Хлебникова на этот раз был щедрым. В нём заключались баранки и яйца. Мы закусили, обсуждая положение.
     • Работа изнурительная и гипнотизирующая, заманивающая обманчиво вспыхивающими удачами. Менее всего подходящая к страннической жизни, к отсутствию угла и сотрудников. И всё же именно её волок Хлебников на своих плечах. А не свой невесомый мешок с почти несуществующим имуществом.
     • Последних встреч не сохранилось в памяти. Хлебников словно удаляется постепенно, держа в руках вещевой мешок.
Сергей Спасский.  Хлебников. Лит. современник. 1935 г., №12, стр. 190–204.

Валерий Орлов (род. 1946). Наволочка художника. Проект «ПтиЦЫ и ЦЫфры. Орнитология и нумерология ВелимираХлебникова».  Музей Владимира Маяковского, 2015.

     Постельно-бельевую Калифорнию посылать некуда: дальнозоркие «Eagles» сорок лет клекочут, что это hotel, т.е. гостиница, т.е. проходной двор, т.е. временное пристанище проходимцев, сам-себя-посланцев.

то, что он записывал, он прятал в наволочку и спал на ней;
Митуричу осталось хлебниковское наследие: две грязных наволочки, набитые обрывками бумаги;
Хлебников тащил две тяжёлых, набитых рукописями, наволочки.


     Писатели-калифорнийцы — вольнолюбивые люди. Это вам не задавленные вечным, первичным, бесконечным, полным, окончательным и бесповоротным рабством россияне. German and Russian Department University of California Davis CA 95616 USA имеет свою, особенную хронологию Гражданской войны в России: события 1919 (Харьковское “сидение” Хлебникова) и 1921 гг. (Персидский поход) в Davis играючи меняют местами:

Из голодной Москвы он метнулся в Харьков, где жил его приятель Григорий Петников и семейство Синяковых. Хлебников уже послужил в армии Красной, которая вошла в Персию, пытаясь сделать там революцию.

     Один мой знакомый выбросил на помойку трёхтомник Есенина, когда прочёл воспоминания Риты Райт-Ковалёвой о беспримерной по гнусности выходке, так называемой коронации Хлебникова. В благословенной Калифорнии полагают, что Есенин и Мариенгоф согласились (то есть пошли навстречу пожеланиям будущего венценосца) совершить на сцене ритуал посвящения.

     Деловитый насельник Hotel California всё более открыто, не таясь принимает нас за “чайников”:

• Хлебников одобряет издательские приёмы Давида Бурлюка: Хлебников сам уполномочивал приятелей делать эту странную работу. Не совсем так: „Тринадцатый год я посвятил переписыванию сохранившихся у меня рукописей Хлебникова для книжки, изданной в Херсоне... Когда книга была напечатана зимой, Хлебников, увидя её, пришёл в ярость: „Вы погубили меня... — вскричал он. — Я никогда не хотел никому показывать своих опытов...” (См.: Д. Бурлюк. Воспоминания);
• Злодейка Вера Хлебникова (до июля 1922 года и не подозревала о существовании будущего мужа — раз; родители покинули Астрахань летом 1931 года — два) разбивает первую семью Петра Васильевича: Митурич был на грани развода с женой и второго брака — с сестрой Хлебникова Верой ‹...› В 1916-м она добралась через Италию в Астрахань к матери, а после с матерью перебралась в Москву;
• в середине мая Новгородчина изнывает от комаров: шли они километров сорок по весенней распутице лесами и болотами, съедаемые комарами и увязая по колено в грязи;
• Хлебников хранит обрывки и клочки в двух грязных наволочках, а переплетённые беловики — в двух чистых: Хлебников подарил Степановым рукописную книгу, но где она, Евдокия Лукинична не помнит;
• зато Евдокия Лукинична Степанова (1900–1998) помнит день отъезда Хлебникова в больницу: 1 июня отыскали подводу и отвезли его в больницу в ближайший городок Крестцы. Мелочь, а неприятно. Грибоедов сей род ахинеи называл смешеньем языков: французского с нижегородским. Говора Евдокии Лукиничны и почерка Николая Леонидовича, в нашем случае.

      В мае Хлебников, по свидетельству П.В. Митурича, собирался уехать в Астрахань к родным, с тем чтобы отдохнуть от тяжёлых бытовых условий и полечиться. Но для поездки не было средств. П.В. Митурич через своих родственников выхлопотал бесплатный проезд по командировке по Волге в Астрахань, однако не ранее, чем через две недели. А до этого он уговорил Хлебникова поехать с ним в деревню Санталово Новгородской губернии, где учительствовала тогда его жена. Несмотря на трудности пути, Хлебников и здесь не решился оставить свои рукописи и поехал с набитыми ими мешками.
     С трудом добрались просёлком по весенней беспутице до деревни Санталово (в 8–10 километрах от Крестцов), там разместились в учительской половине школы, большой крестьянской избе. Жить стало легче. Наступила тёплая солнечная погода. ‹...›
     Вскоре обнаружилось, что Хлебников тяжко болен: у него отнялись ноги и он не смог передвигаться. Домашние лечебные меры не помогали. С большим трудом удалось найти подводу и отвезти больного в больницу в г. Крестцы. Это было 1 июня. В больнице Хлебников уже вовсе лишился возможности двигаться. Врачи определили парез, началась водянка. ‹...›
Н. Степанов.  Велимир Хлебников. Жизнь и творчество. М.: Советский писатель. 1975. С. 230.

     При уточнении этих датировок следует основываться на том обстоятельстве, что, по сообщению Петра Васильевича, дело происходит во время запоздалого сева, и совершенно нельзя было найти крестьянина, который бы согласился отвлечь себя и свою лошадь от работы в поле. Единственным возможным днём оставалось воскресенье, когда для православного человека работы в поле были запретны. Этим и объяснялись на современный взгляд странные недельные паузы в гужевых поездках в Крестцы или обратно. В 1922 году воскресенье приходилось на 28 мая. — Это незначительный, но далеко не единственный пример разночтений между дневником Митурича и его более поздними воспоминаниями.
Митурич, Сергей Васильевич.  Неизвестный Пётр Митурич: Материалы к биографии.
(Серия: artes & media). М.: Три квадрата. 2008. С. 134


• Хлебников на больничной койке — загнивая от пролежней, ибо не в силах повернуться с боку на бок — напряжённо работает, но никому, кроме Юрия Ильича, не показывает ума холодных наблюдений и сердца горестных замет: то, что записывал, он прятал в наволочку и спал на ней;
• Маяковский за пять лет до начала работы ленинградцев над изданием Хлебникова ставит им палки в колёса: услышав о намерении Ю. Тынянова и Н. Степанова издать полное собрание сочинений Хлебникова, ревниво воскликнул: „Бумагу — живым!”
     На самом деле было так. В марте 1923 года в количестве 5000 экз. вышёл №1 журнала ЛЕФ (ответственный редактор В.В. Маяковский). 143–171-ю страницы журнала занимают «Воспоминания о Велемире Хлебникове» Дм. Петровского, встык им подвёрстано:
ЛЕФ издаёт
СОБРАНЬЕ СОЧИНЕНИЙ

Виктора Владимировича Хлебникова:
вещи напечатанные, вещи, ещё не печатавшиеся,
биографические материалы, статьи о его творчестве.

Редактора: Н.Н. Асеев и Г.И. Винокур.

ЛЕФ просит всех имеющих матерьялы Хлебникова и о Хлебникове
направлять их редакторам по адресу:
Москва, Дом печати, Никитский бульвар д.8, редакция ЛЕФ.
     Григорий Иосифович Винокур (1896–1947) вскоре порвал с лефаками. Таким образом, крах заявленного в марте 1923 года предприятия — заслуга исключительно Н.Н. Асеева (1889–1964): ответственный редактор В.В. Маяковский, ещё не будучи таковым, в заупокойном очерке «В.В. Хлебников» (М.: Красная новь. 1922. Книга 4, июль–август) обнародованию творческого наследия друга и учителя содействовать не обещал — раз, о твёрдом носителе собранного, включая картон переплёта и коленкор корешка, высказался более чем определённо — два.


Велимир Хлебников. Пётр Митурич. Рис. 1922 г.К этому времени назрели издательские дела собрания сочинений Велимира. Прошло пять лет, как они не двигались, и вот неожиданно получаю любезное письмо от Тынянова ‹...› с предложением предоставить рукописные материалы для издания. Я сейчас же собираюсь и еду в Ленинград с рукописями и прямо являюсь к Тынянову. Он, очевидно, не ожидал такого быстрого ответа. Побеседовал со мною несколько минут в своём кабинете, заваленном книгами, и направил меня к своему ученику Н.Л. Степанову, который, собственно, берётся за дело редактирования Хлебникова. Я от него прямо направляюсь к Степанову, который меня радушно принимает. Я понял, что Тынянов тут играл роль только снисходителя на запросы молодёжи и не по своей инициативе сделал такое предложение. Степанов сразу вплотную подошёл к делу. Мы с ним провели в беседе всю ночь. Я развернул перед ним картину своего свидетельства жизни и быта Велимира, а также ввёл его в некоторые отношения с существующими силами, и он безусловно разделил наше положение и тактику. В этом человеке я почувствовал бескорыстную заинтересованность в издании Велимира. Этот человек не пожалеет трудов, чтобы сделать возможно больше и лучше для издания.
     Одним словом, на нашем пустынном будетлянском горизонте зажглась звезда реальной возможности продвинуть к свету поэта, уже крепко втоптанного в землю. Эта главная цель моей жизни, судьбою отложенная и заглушённая, стала осуществляться.
     С Верой подписан договор на издание. Начинается переписка со Степановым. Все его письма я сохранил, и, таким образом, можно проследить все этапы хода этого издания, а также последующих, по этой переписке.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым



     Основной рукописный фонд настоящего издания составили рукописи, хранящиеся у П.В. Митурича и В.В. Хлебниковой; часть рукописей была получена от М.В. Матюшина. В издании учтено, помимо печатных источников, литографированное издание „группы друзей Хлебникова” — «Неизданный Хлебников», под редакцией Кручёных.
     Всем упомянутым лицам, а также Н.О. Коган, А. Кручёных, Р.П. Абиху, Г.Н. Петникову, Б.К. Лившицу, В.А. Гофману и Б.Я. Бухштабу, помогшим своими материалами и ценными указаниями, Редакция выражает благодарность.
     Материалы прошу направлять по адресу: Ленинград, пр. К. Либкнехта, 98, кв. 32. Н.Л. Степанову.
Собрание произведений Велимира Хлебникова. Под общей редакцией Ю. Тынянова и Н. Степанова.
Том I. Поэмы. Изд-во писателей в Ленинграде. 1928. С. 309.


• Участников похорон Евдокия Лукинична помнит поимённо: провожало гроб шестеро: Митурич с женой Натальей, Иванов Василий, Лукин, Богданов и мой Алексей.
     Свидетельство П.В. Митурича:

     23.VI. Приехала подвода. Я обмыл раны чистой водой и тряпкой. Одели рубашку, жилет, пиджак, шапку, положили на стол и стали заворачивать ноги. Завернули в одеяло и понесли на носилках. Палки носилок привязали крепко верёвкой к кузову подводы, под голову положили подушку, накрыли его тулупчиком и тихо двинулись в путь. Ехали медленно и осторожно. При каждом толчке Велимир тихо стонал. Изредка открывал лицо и из-под тулупа щурясь озирался. К вечеру прибыли в Санталово. Вся деревня сбежалась смотреть. Многолюдный говор тревожил Велимира. Я пригласил молодцов помочь осторожно снять Хлебникова и перенести в баню, где мною было сколочено ложе из 11 поперечных досок и двух продольных, а женщинами приготовлены два матраца. На окне стоял жёлтый кувшин с цветами.
П. Митурич.  Дневник 1922 г.
     ‹...› В деревне прознали, что Велимир скончался, и запрашивали, как будут его хоронить — с попом или без попа? Я отвечаю, что, конечно, без попа. Никто из деревенских не пришёл проститься с уходящим Велимиром. Сговорились с мужиком, опять с тем же, который отвёз и привёз Велимира из больницы, чтобы он сделал гроб. Кое-как он смастерил из сосновых досок короб, мало похожий на гроб, и принёс его на утро следующего дня. ‹...› Пришли ещё двое молодых парней, которые согласились свезти Велимира на кладбище и там вырыть могилу. Я пошёл вперёд оформить смерть и погребение.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Возчика звали Фёдор Васильев — раз, Митурича с женой подле телеги до самых Ручьёв не было — два.Похороны Велимира Хлебикова. Рисунок П.В. Митурича. 1924 г. Наталья Константиновна ровно семь лет (с 1.09.1915; учебный год в земской школе продолжался, как правило, с 1 октября по 1 мая) учительствовала в окрестных школах (муж служил в армии, семья воссоединялась исключительно побывками), здешние свычаи-обычаи знала назубок. Никто из деревенских не пришёл проститься с покойником, а уж начальство-то духовное каково приветит...
     И Митуричи загодя ушли договариваться о делянке на кладбище при местном храме: Декретом Совнаркома от 7.12.1918 г. «О кладбищах и похоронах» православная церковь была отстранена от погребального дела, но в глубинке по старинке с мнением священников считались.
     Ручьёвский батюшка не поддался ни армейскому красноречию ходатая, ни обаянию просительницы, и беззаконному погребению воспрепятствовал. Тогда Митуричи отправились во вдоль и поперёк обжитую Натальей Константиновной деревню Борок (преподавала здесь с 1915 по 1917 гг., в апреле 1920 года в борковской больнице родила дочь Марию), дабы истребовать в сельсовете ордер на погребение. Местные власти предержащие с великим скрипом (подробности воспоследуют, см. главу «Трубка мира») выдали-таки нужную бумагу, и семейная пара (отнюдь не на грани развода, отнюдь!) вернулась в Ручьи, куда только что привезли гроб.
     В главном протоиерей Александр Граничнов (1875–1937) вынужден был уступить, но место указал незавидное — на задах кладбища. Хоронили там умеренных раскольников (старообрядцев „верующих”, по выражению Митурича), т.е. не беспоповцев. Те напрочь отвергают духовенство (каждый мирянин есть священник) и церковные таинства. Чин отпевания, разумеется, тоже.
     Задним числом, в 1924 году, Митурич изобразил перевозку гроба (запасники ГМИИ им. Пушкина, Москва). Уже не помнил точную дату, колебался. Исправил, да невпопад: 23.VI.22 г. на той же подводе перевозили Хлебникова из крестецкой больницы в Санталово, умирать.
     Годом раньше (8.XII.1923, судя по надписи в правом верхнем углу; там же счёт дней: 208 от исходного события до конца 1922 года и 342 до припоминания, итого 550; ниже поверка итога законами времени) Пётр Васильевич воссоздал последнюю попытку страдальца оторваться от больничной койки (от гноища, сказал бы Иов):

     5.VI. Я в Крестцах. Здоровье Велимира ухудшилось. Температура 39,9. Большая перемена в выражении лица. Состояние душевное мрачное. Ест плохо. Пьёт ещё больше. Меняли матрац. Велимира посадили на табурет. Он прочно сидел, держась обеими руками, и очень долго не хотел ложиться. „У меня ещё много времени, мне некуда торопиться”.
     6.VI. Виктору Владимировичу ещё хуже. Жар сильный. Пролежни. Сажал его на кровати, подставив за спину табурет. Каждое движение „неприятно”. Велимир за всё время болезни ни разу не сказал “больно” — говорил „неприятно”.

     К рисунку «Велимир в больнице» (те же запасники ГМИИ им. Пушкина, Москва) вопросов нет (исключая технику исполнения: тушь, размывка?), зато изображение похорон даёт простор домыслам.рисунок  П.В. Митурича «Велимир в больнице» Возница налицо, слева-сзади ковыляет (настаиваю) небольшого роста мужчина. Вероятно, сам Пётр Васильевич. Опознаём и жену Наталью. Как это где. А пятно правее кепки? Головной убор супруги. Прочее заслонили гроб и спицы колеса. Заслонили не ахти красивую походку. Уж если атлет Митурич (на спор перемахивал через спинку стула без разбега) ковыляет, что говорить о жене-хромоножке... Наталья страдала костным туберкулёзом левого бедра, ходьба не доставляла ей удовольствия. Мягко говоря. А теперь считаем: Санталово → Ручьи (8 вёрст) + Ручьи → Борок (4 версты) + Борок → Ручьи (4 версты). Итого 16 вёрст пешим ходом.
     Алексея Степанова (поверим Евдокии Лукиничне) близ погребальной колесницы нет. Его напарника (поверим Петру Васильевичу) тоже. Вероятно, это последние шаги последнего пути: от ворот поворот — и гроб подвозят к задней стене каменной ограды. Подвозят, а санталовские парни уже через ограду перемахнули для осмотра делянки между елью и сосной. Осмотрели, один перелез обратно, другой остался по ту сторону: так-то сподручнее перетаскивать. Впрочем, неверная дата похорон (следовало бы 29.VI.22 г.) мешает настаивать на таких подробностях. Везут и везут.

     В отличие от ‘пылесоса’ (руссо туристо, облико морале), чайник — слово ни разу не обидное. Так продвинутый (гуру | дока | додель | собаку съел) трунит над новичком (тыква | пряник | нульсон в смазке), терпеливо наставляя в деле. А вот прослыть слегка дебильным (то бишь недоумком) с лёгкой руки продвинутого аж до самой Калифорнии Юрия Ильича — это запросто даже и для доделя. Вспоминай речение Козьмы Пруткова: „Подобен флюсу дока (полнота его однобока)”. Если на клетке с буйволом увидишь надпись “буйвол” — не верь глазам своим. Но пуще того не верь писателю Дружникову! Простой пример:

На сосне Пётр Митурич высек имя: “Велимир Хлебников”. Потом посадил возле холмика рябину и две берёзы.

     Пётр Васильевич был крут, вспыльчив и нетерпим. Он пребольно высек бы Юрия Ильича за безграмотность: дерево точат, рубят, пилят, сверлят, строгают, режут; высекают искры, высекают на камне. А уж какой разнос обеспечен прижимисто-плюшкинским (рябина и две берёзы: почему не две рябины и две берёзы?) лесопосадкам — жуть лесная!

     В песчаный холмик воткнул большую ветку сирени. Как говорили потом, эта ветка прижилась и пошла в рост.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

Итак, провидец Хлебников предчувствовал, что лень в советской стране соединится с трудом ‹...›
Не предчувствовал, а предначертал: будущее уходит от лени.
• ‹...› поэт, осуждавший технику и прогресс ‹...›
Знаем, знаем. Такое, например, гневное осуждение:

     Мы взяли √−1 и сели в нём за стол. Наш Ходнырлёт был глыбой стекла, мысли и железа, — летавшей, бегавшей, нырявшей.
     Колёса, плоскости, винты. То, что было видно в окно Нырлетскача, печаталось светописью очень удачно и скоро. Мы занимались тем, что изучали снимки.
‹...›

Страшно сказать: смерть привела сумбурную жизнь поэта в порядок.
Тов. Жданов учит: сумбур у Шостаковича, Зощенко и Ахматовой. У остальных не сумбур, а шурум-бурум, ералаш или без царя в голове. Последнее опять-таки не про Велимира Хлебникова: поражает рахметовская, железная целеустремлённость. Известно сравнение Хлебникова с молнией (Р.В. Дуганов). Одобряю с оговоркой: молния, она же восклицательный знак, с плаката «Не влезай — убьёт!».


     А теперь оставим в стороне изумительную безграмотность Юрия Ильича. Его повестушка заросла пышной крапивой, руки и ноги у нас вспухли волдырями. Трудновато найти в этом бурьяне какую-либо достоверность.
     Поигрались в ботанику, даёшь археологию (Никто из разрешавших воздвигнуть памятник не понимал его смысла, а Май Митурич, сотворивший его, что-то объяснял про археологию. Он обвёл вокруг пальца этой археологией советскую власть, вырвался из мифа, сочинённого на костях Хлебникова).
     Вот и камень. Суровый известняк Новодевичьего, где Юрий Ильич отродясь не бывал. Сейчас докажу.
II. Баба-революция
     В мифах новейшего времени главное действующее лицо уже не драконо- змее- тирано- и т.п. бóрец, а его супостат. Лернейская гидра вот-вот одолеет Геракла, Соловей-Разбойник — Илью Муромца, Тугарин Змеевич — Алёшу Поповича, Григорий Распутин — Феликса Юсупова, Адольф Гитлер — Иосифа Сталина, Франклина Делано Рузвельта, Уинстона Черчилля, Иосипа Броз Тито, Шарля де Голля, Вильгельма Пика, Георгия Димитрова, Клемента Готвальда, Людвика Свободу, Пальмиро Тольятти, Георге Георгиу-Деж и др.
     Налицо всемирная движуха. И её следует осмыслить. Хотя бы назвать предмет осмысления. Коротко и ясно. Чудовище? Мимо: не коротко. Гад? Мимо: земноводное пресмыкающееся. Решено и подписано: монстр.
     Не мной решено и подписано, а Жаном Кокто (Jean Cocteau, Les Monstres sacrés). Моя лепта — предложение назвать всемирную движуху монстри́мом (monstre + stream), сопутствующую отрасль науки мо́нстрикой, её деятелей — монстряка́ми, деятельниц — монстря́чками.
     Но разве дружниковский Хлебников монстр? Сказано вам — городской сумасшедший, Марья Тимофеевна Лебядкина (см.  А. Жолковский.  Графоманство как приём. Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) в штанах. Стал бы из-за пустяков Юрий Ильич копья ломать.
Май Митурич на открытии своей выставки «Рисующий светом». 6.09.2005, залы ГТГ на Крымском валу,10     Тогда кто же монстр? Ни за что не догадаетесь, ибо не корпели над калифорнийской разоблачатиной с карандашиком в руке. В отличие от меня.
     Ладно уж, впущу в комнату страха (panic room) безвозмездно. Видите худенького бородатого старичка в очёчках? На цепи, да. Это и есть монстр: народный художник России (1986), академик-секретарь, член Президиума Pоссийской Академии художеств (1991), лауреат Государственной премии Российской Федерации (1993), кавалер Ордена Восходящего Солнца (Япония, 2005) Май Петрович Митурич-Хлебников.
     А вы перечитайте, перечитайте второй-третий с конца абзацы опуса г-на Дружникова.
     То-то и оно, что Юрий Ильич диалектик сократовской складки. Лобовой ход — удел средних умов. Священного монстра следует лепить исподволь. Исподтишка даже. Ни на миг не забывая, что костяк — для отвода глаз, не более. Коли так, выпячивать его всячески. Чудовищные мослы, булдыга на булдыге булдыгой погоняет. Священство же утаить в иголке с бациллами столбняка, сокрытой в тухлом яйце из-под журнальной утки. Вот они, очевидные позвонки и рёбра монстра:

• трусоват (нервничали, боясь протеста местных жителей);
• алчен (произошла ошибка по незнанию алчного человека);
• неуживчив (тут до сих пор не заржавевший конфликт семейный);
• самонадеян (осуществить по закону и, так сказать, научно было бы не трудно).


     Далее Юрий Ильич, мужчина отчаянной храбрости, гладит голой рукой монстра по огнедышащей головке: хочу подчеркнуть, что только на энтузиазме одиночек и сохранялись российские культурные ценности, особенно в советскую эпоху. Но вот единство и борьба противоположностей завершаются победой Соединённых Штатов Америки — и Фёдор Михайлович Достоевский добровольно спрыгивает с парохода современности: трусовато-алчный склочник-самодур Митурич-младший внезапно превращается в ... в ... нет, дай дух перевести... в мистического владыку Октябрьской революции.
     Что за ухмылки. Ах, лентяй. От тебя же светлое будущее уходит. Так и быть, рассажу Гегеля и Фейербаха по шесткам калифорнийской диалектики:

каменная баба стоймя = победа Октябрьской революции;
каменная баба лежмя = поражение Октябрьской революции;
• Митурич-младший повалил каменную бабу поверх надгробной плиты = Митурич-младший победил Октябрьскую революцию;
• Митурич-младший, заклёванный и оплёванный мировой общественностью за обман с перенесением праха Велимира Хлебникова, возьмёт да и поставит каменную бабу на ноги = торжество идей Октябрьской революции.


Я таки вынудил тебя перечитать последние абзацы калифорнийских протоколов? Да, чёрным по белому:

фантасмагорический образ ужаса и смерти, поваленный ещё более жуткой силой = Митурич-младший сильнее Великого Октября, он его мистический владыка.

     Хорошо ещё, что Юрий Ильич держит своего монстра на цепи, а то старичок наделал бы делов. Вот он в проходной Новодевичьего кладбища... За плечами рюкзачок, а нём корейский резачок... 1½ минуты работы... Каменная баба встаёт... Россия восстаёт... Девятый вал беженцев и вынужденных переселенцев... Драка за место преподавателя в Davis, California... Юрия Ильича гонят в шею пришлые русскоговорящие.
     Сам накликал!
     Не Юрия Ильича жалко, а фараонов (ментами назвать язык не поворачивается) из проходной Новодевичьего: первыми полягут в гражданской войне. Я же и перекокаю эту Сциллу и Харибду. Как за что? Не впустили, гады.
     Или уж пощадить. Служба есть служба. Дядя с улицы проваливай, к родному дяде — милости просим. По предъявлению пропуска.
     Предъявил в развёрнутом виде — и те же самые гады берут под козырёк. Берут под козырёк, и я хозяйской походкой топаю к делянке Хлебниковых-Митуричей. Называется на чужом горбу в рай.
     Отставить. Не на горбу, а под. Своим ходом. Гомер задом наперёд: Одиссей внедряется в пещеру, а Полифем всячески препятствует. Посторонним вход воспрещён. Именно вход, в обратном направлении валом вали. Но предварительно те же самые карачки, a quattro zampe.
     То есть предприимчивый нахалюга я проник, а осторожно-предусмотрительный Юрий Ильич (до 1971 г. Юрий Израилевич) — никак нет. Праздный зевака извне. Его каменная баба — сзёв такой вот картинки.
     Мелковато. Не разберёшь, холодными глазами разглядывает вас Великий Октябрь, или веки его сомкнуты.
     Вежды, сказал бы Державин. От ‘виждь’, повелительного наклонения глагола ‘видѣти’.
     Для достовѣрнаго успѣха слѣдуетъ подойти ближѣ. Ещё ближѣ. Вплотную, да. Не обязательно становиться на колени, как сделал один мой приятель, и целовать суровый известняк в самые уста, как это сделал другой мой приятель.
     Сомкнуты, крепко сомкнуты вежды каменной богини. Есть мнение, что это мужчина, знатный тюркский воин. Какая разница. Не баба-революция, так идол-Октябрь.

III. Кость праведника
     Вернёмся ненадолго в заросли пышной крапивы. Юрий Ильич вспух волдырями, бежал — и вдогонку отчасти оправдан: был на воробьиный скок от верных выводов, топчась вокруг да около мелкой могилы.

могила мелкая, непотревоженная, в лесу;
копали, хотя могила мелкая, кое-как, спешили;
обратите внимание, что могила вырыта была мелкая, полтора аршина — это чуть больше метра.


     Чего ж она мелкая такая? Копальщиков было предостаточно: двое молодых парней от Петра Васильевича и ещё двое от Юрия Ильича. Так ведь Митурич и не скрывает, что могила — чужая:

     За рытьём могилы я рассказываю парням о некоторых больших идеях Велимира, заключенных в его сочинениях, чтобы они лучше знали, кого они хоронят. Вырыли небольшую могилу (глубже был гроб) между елью и сосной. Опустили гроб и засыпали.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Отсюда и не подлежащая разгадке тайна захоронения В.В. Хлебникова: объём осадков (дожди, талые воды) в провал заброшенной могилы на два жилья (ср.: двужилая изба, т.е. изба в два этажа) за 1922–1960 гг. Прочее поддаётся осмыслению. Приступим.
     Верхний жилец был зарыт вопреки воле настоятеля церкви, при которой действовало приходское кладбище (деревня Санталово — Ручьёвского прихода), под нажимом сельсовета. Из письма Н.Н. Пунину 29–30 июня 1922 года:

      ‹...› Велимир ушёл с земли 28 июня в 9 часов утра, за сутки потеряв сознание и так постепенно затухая.
     Наташа моя сейчас сказала: „Какой он таинственный человек, как-то странно, как он жил и откуда явился такой простой, но прекрасный человек”.
     ‹...› 29-го похоронили на уголке кладбища в Ручьях. Священник было не пускал в ограду кладбища, так как мы устраивали гражданские похороны. Но так как тут нет другого кладбища, то исполком распорядился пустить в ограду и ему отвели место в самом заду, со старообрядцами “верующими”.
     На крышке гроба изображён голубой земной шар и надпись: „Председатель Земного Шара Велимир 1-ый”.
     Положили гроб в яму, и, закурив “трубку мира”, я рассказал мужикам про друга Велимира, Гайавату, который также заботился о всех людях полсвета, а Велимир о всём свете, в этом разница.
     И зарыли, а на сосне рядом, в головах, написали имя и дату. ‹...›.
Пунин Николай Николаевич.  Мир светел любовью. Дневники. Письма.
М.: Артист. Режиссёр. Театр, 2000. Стр. 153.

     Ограда кладбища — понятие растяжимое. Не говоря о воротах. Ворота можно стянуть в нуль и вытянуть в отрицательную величину. Ограда кладбища в РучьяхДля Хлебникова именно вытянули. Растяжимость кладбищенской ограды состоит в расстоянии от неё места погребения. Могила близ храма во имя Георгия Победоносца — далеко не ровня могиле на задах. Подземная галёрка в Ручьях — последний приют умеренных (отчасти признающих церковные таинства) раскольников. Воспитательная мера: признавай полностью. Советская власть положила предел избирательному подходу к усопшим: заднюю стену старинного приходского кладбища упразднили в целях его расширения. Нынче могила Хлебникова — то есть памятник работы Вячеслава Клыкова подле берёзы не весьма преклонных лет и пня сосны 1920 года рождения (см. ниже) — в самом центре не только внимания паломников, но и в прямом смысле.

     NB. Упразднение задней стены — мои домыслы (в двух шагах современное кладбище, из расчёта 1,2 га на каждые 10 тыс. жителей). Добросовестный розыск места захоронения Велимира Хлебникова в XXI AD стоит на трёх китах: полутора-двухвековая сосна (или пень полутора-двухвековой сосны, или яма от бурелома), полутора-двухвековая ель (или пень полутора-двухвековой ели, или яма от бурелома) и левый задний угол каменной ограды. Я весьма условно совместил частично сохранившуюся (см. выше) каменную ограду и ворота (ныне калитка) с наиболее разборчивым — различимы даже отдельные надгробия — спутниковым снимком. Православное погребение совершают головой на запад. Стороны света поверяются алтарём Георгиевского храма: согласно канонам православного зодчества, заиконостастное святилище находится на востоке. П.В. Митурич указал место упокоения Велимира Хлебникова так: в левом углу кладбища у ограды параллельно задней стене между елью и сосной (дневник 1922 г.); в левом заднем углу у самой ограды между елью и сосной (пояснение к рисунку гроба); в левом углу у самой ограды параллельно задней стене, меж елью и сосной (из письма Сергею Городецкому); на уголке кладбища в Ручьях (из письма Николаю Пунину); в левом заднем углу у самой ограды (мемуары 1944 г.).
     Предположим, П.В. Митурич подразумевал положение наблюдателя таким: близ ворот лицом к храму. Тогда искомый левый угол ограды кладбища окажется юго-восточным.
     Могила поневоле братская: лопата ударилась о гроб насельника-старожила. Ударилась, но хоронить указано здесь. Пётр Васильевич едва стоит на ногах от беготни по духовенству и сельсоветам (а уж на чём стоит Наталья Константиновна — страшно даже представить), к дальнейшим пререканиям не готов. Пустили в ограду, и на том спасибо. Хороним гроб на гроб, ребята.
пень сосны подле памятника В. Хлебникову в Ручьях. 2015 г. Фото А. Кочевника     Яма в полтора аршина глубиной вырыта, остаётся опустить в неё сосновый короб (оценка П.В. Митуричем изделия Фёдора Васильева) с телом. У короба два торца: туловищный пошире и ножной поуже. Каким торцом куда? То есть ногами или головой в левый угол ограды? Робко предположив осведомлённость санталовских парней-копальщиков и/или возницы (он же гробовщик) Фёдора Васильева в погребении русского мертвеца головой на запад, расположение летописных указателей могилы Велимира Хлебникова оказывается таким: сосна (на сосне рядом, в головах, написали имя и дату) несколько дальше (до пяти шагов) ели от левого заднего угла.
     Благодарю новгородчанку Марину Яшину на географически выверенные снимки развалин Георгиевского храма в Ручьях (см. http://temples.ru/card.php?ID=19974).
     NBNB. Положение наблюдателя у ворот лицом к Георгиевской церкви — мои домыслы. П.В. Митурич ни словом не обмолвился о том, как следует встать, чтобы определиться с левой стороной. Нельзя отбрасывать допущение, что подразумевается задняя стена ограды извне, близ места выгрузки-перевалки гроба. На спутниковом снимке видим просёлок западнее ворот на кладбище, по нему-то и двинуться бы в объезд, на зады. Двинулись, приехали: вот и угол ограды. В таком случае левый угол оказывается юго-западным, а положение опознавательных деревьев совершенно другим: сосна с памятной затесью (или останки таковой) на несколько шагов ближе к углу ограды, чем ель (или останки таковой).


     Однако вернёмся в лони годы. Ограда — совершенно то же самое, что городьба | огорожа | изгородь | тын | оплот | забор. „Сдохнешь под забором!” — вразумляют на Руси пьяницу. А Хлебникова зарыли не просто под забором (у самой ограды), а под забором на камчатке (в самом заду, в заднем углу). Сам накликал:

     Задумал сложное произведение «Поперёк времени», где права логики, времени и пространства нарушались бы столько раз, сколько пьяница в час прикладывается к рюмке.
Из письма В.В. Каменскому (Святошино, Киевской губ., 8 августа 1909 г. — в Пермь)

     Представляю, как любовно богобоязненная — никто из деревенских не пришёл проститься с уходящим Велимиром именно поэтому — паства ручьёвского батюшки обихаживала могилку чуж-чуженина (без креста, совершенно как у вероотступника Льва Толстого). О ту пору в Санталово действовала часовня, при ней неотменно состояли пономарь и псаломщик, сиречь дьячок. Коротенько докладываю о настоятеле прихода.

Тридцать пять лет на страже православия, и каких лет: о. Александр (Граничнов) начал служение в Ручьях в 1902 г., а в 1937-м положил душу за други своя. Приход не из бедных: близ деревянной церкви (во имя великомученика Георгия Победоносца, 1741 г.) иждивением окрестных землевладельцев возвели каменный пятиглавый собор во имя Покрова Божией Матери (освящён в 1925 г.). Значительнейший пай денежных средств на строительство внёс профессор горловых, носовых и ушных болезней Императорской военно-медицинской академии, почётный лейб-отиатр Двора Его Императорского Величества, основоположник отечественной оториноларингологии как самостоятельной научной дисциплины Николай Петрович Симановский (1854–1922), полагая созидание дома Божия благочестивейшей данью памяти упокоенной в Ручьях незабвенной супруги, первой в России женщины-физиолога, ассистента академика Павлова, первой в России женщины-ординатора Медико-хирургической академии Екатерины Олимпиевны Шумовой-Симановской (1852–1905).
     Не уповая на доброхотное даяние прихожан, о. Александр по примеру пастырей-бессребреников мыслил стяжать хлеб насущный трудами рук своих: обрабатывал ¼ га земли под огород и содержал пасеку из 26 ульев. Рано овдовев, самостоятельно воспитал четверых детей. В семье свирепствовал туберкулёз: больны были сам о. Александр, его сын Павел и дочь.
     В 1904 г. о. Александр учредил Ручьёвское общество трезвости, стараниями коего в 1912 г. была закрыта винная лавка в деревне Борок. Споспешествовал созданию в 1906 г. в деревне Зорька, имении проф. Н.П. Симановского, частной гимназии для девочек из крестьянских семей им. Е.О. Шумовой-Симановской (в дальнейшем коррекционная школа-интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, с ограниченными возможностями здоровья; закрыта 30.03.2012) и преподавал там Закон Божий. В годы Первой мировой войны усердно трудился по устроению яслей-приютов и нёс попечение о семьях воинов, на поле брани убиенных.
уарта окрестностей погоста в Ручьях     С октября 1925 г. службы совершались в обоих Ручьёвских храмах: деревянном Георгиевском и каменном Покровском. Как то предписано Уставом Православной Церкви, во время воскресной Литургии, а также богослужений по двунадесятым праздникам, о. Александр обращался к пастве с проповедью. Проникновеннейшая из них — на снятие с Покровского храма колоколов и накупольных крестов. Чуждый елейному языку и околичностям, о. Александр отнюдь не призывал кару Господню на головы кощунников: прихожане вместе с духовным пастырем истово молились о вразумлении (без коего спасение души грешника невозможно) своих односельчан, посягнувших на церковь. Некоторые из детей, вступивших ранее в пионеры, после проповеди перестали носить красные галстуки.
     Началась травля священника: незамедлительно был наложен штраф в размере 100 руб. (средняя месячная зарплата рабочего по стране в 1924–25 гг. составляла 42 рубля) за присвоение прав юридического лица в договоре на аренду земли, в 1931 г. он был судим за незаконную выдачу документов и оштрафован уже на 200 руб.
     Когда власти предержащие постановили совершенно изъять храм Покрова под клуб, о. Александр, устремившись противодействовать святотатству, самовольно покинул больницу в Крестцах, где недавно перенёс операцию, и поздно вечером 12 сентября 1937 г. вернулся пешком в Ручьи. Тотчас же он был заключён под стражу, а 20 ноября особой тройкой при УНКВД по Ленинградской области приговорён к исключительной мере наказания.
     О. Александру вменялось в вину то, что „он является одним из организаторов контрреволюционного восстания в Крестцах в 1918 г., что в своих проповедях выступал против организации союзов безбожников, говорил членам Борковской ячейки, что из колхозов ничего не выйдет, призывал не снимать колоколов с церквей, возглавлял контрреволюционную группировку в Ручьях. На подпольных сборищах в своём доме ставил задачи: привлекать на свою сторону массы для оказания сопротивления советской власти. Эти же мысли высказывал и на собрании церковной двадцатки, призывая к уничтожению колхозной каторги”.
     Расстрелян 2 декабря 1937 г., в день памяти иконы Божией Матери «В скорбех и печалех утешение».
     Святая Церковь помнит и чтит Своих чад, претерпевших в годы гонений. Лиц духовного звания, на долю коих выпали особо тяжкие испытания во имя Господа нашего Иисуса Христа, преизобильно в Соборе новомучеников и исповедников Церкви Русской, где рукоположенные в сан диакона, иерея или епископа наречены священномучениками (сщмч.), а монашествующие — преподобноисповедниками (прп. исп., прписп.) или преподобномучениками (прмч.). Условие причисления к Собору неизменно: засвидетельствованные истязания и стойкость под пыткой. Только в этом случае Синодальная Комиссия по канонизации святых (образована определением Священного Синода от 11 апреля 1989 года), в обязанности коей входит изучение и подготовки прославления подвижников веры и благочестия, принимает положительное решение о сохранении и распространении памяти страдальца за веру. При этом порядок включения нового имени в состав уже прославленного Собора новомучеников и исповедников Российских, определённый канонизационным Деянием Юбилейного Архиерейского Собора 2000 года, таков: в послесоборное время поименное включение в сонм уже прославленного Собора новомучеников и исповедников Российских совершается по благословению Святейшего Патриарха и Священного Синода, на основании предварительных исследований, проведённых Синодальной комиссией по канонизации святых. Для содействия ей Священный Синод в заседании от 25–26 декабря 2012 года образовал под председательством Святейшего Патриарха Церковно-общественный совет по увековечению памяти новомучеников и исповедников Российских, призванный возгревать в народе нашем память о подвиге пострадавших в годину гонений.
     Несокрушимый духом воин Христов, подвижник благочестия протоиерей Александр (Граничнов) к лику святых в настоящее время не причислен. Очевидно, показаний сотрудников ОГПУ–НКВД или чудом уцелевших соузников о. Александра, в коих засвидетельствована его стойкость к пытке и непреклонная верность имени Христову вопреки домогательствам палачей, не обнаружено. К тому есть причины: истребление православных людей в 1937–38 гг. — четвёртая по счёту, наиболее сокрушительная, волна гонений. Заключение верующих под стражу десятикратно превышает своим числом гонение 1922 года (по расстрелам — в 80 раз). Расстрелян каждый второй узник (около 200 тысяч случаев лишения свободы и 100 тысяч казней).
     Помяни, Господи, во Царствии Твоем убиенного за веру протоиерея Александра!

     Представив, отрекаюсь от сравнения с Толстым. Парни-копальщики уладили могильный холмик, сели рядком с Митуричами на телегу Фёдора Васильева и укатили в Санталово. Могилу никто не тревожил, Юрий Ильич прав. Гроб на гроб тридцать восемь лет.
     Почвы бывают подзолистые, серые лесные и так далее. Хлебникова зарыли в ил, уверяет Николай Заболоцкий. Человек с познаниями, принимается. Илом называют нечто вязкое, но не глину. И сырое даже на запах.
      Домовины поочерёдно истлевали, травой заросший бугорок заполнял пустоты. Между елью и сосной образовалась впадина. Талые (снегозадержанию способствовала предельная близость каменной ограды) и ливневые воды скатывались именно сюда.
     Всё и вся стремится идти по пути наименьшего сопротивления. Вода не исключение: дырочку ищет. Найдёт, вымоет кости добела. Дальнейшее зависит от кислотности почвы. Перезахоронение 1960 года не потребовало ящика: бренные останки Велимира Хлебникова уместились в горсти. Прочее ушло в раствор.

Май Петрович Митурич-Хлебников (1925–2008). Один из последних прижизненных снимковОднако вернусь к моей хозяйской походке и прочим телодвижениям зимой 1982 года в Москве.
     Обследование ограды Новодевичьего монастыря навело на размышления в духе Данте: оставь надежду, всяк вовне ходящий. Но я уже поглянулся Маю Митуричу, был вхож в логово монстра. И на очередных посиделках (впереди даже и ночёвка под этим вот настенным светильником) посетовал: на могилу Хлебникова и в запасники Третьяковки без заручки не попасть.
     — Не потеряйте, будет мне волынка, — проскрежетал монстр, вынимая из воздуха свой пропуск на Новодевичье и выжигая перстом на стене позывные Е.М. Жуковой, зав. сектором Отдела графики XVIII – нач. XX вв.
     Суточный перерыв — и докладываю о Третьяковке:
     — Ни в какую. Рисунки Петра Митурича воспроизведены, с какой стати допускать к подлинникам ваше тлетворное дыхание. Вот и верь после этого, что искусство принадлежит народу. Принадлежит или нет?
     — Расскажите лучше про Новодевичье.
     — Сначала покоробило, а потом вдруг понравилось.
     — А что покоробило? — насторожился монстр (я ещё не знал, что надгробие чудовище изобрёло и соорудило самостоятельно).
     — Как что? Каменные бабы стоят, а не лежат.
     — А потом?
     — Потом один мой приятель неожиданно потерял равновесие и упал. На колени. Голова его вдруг оказалась вровень с головой бабы. Продолжая терять равновесие, он мягко врезался в камень головой. Точнее, губами. В самые его или её каменные уста. Стой баба столбом, так бы не совпало. Незабываемые ощущения, понравилось необыкновенно.
     — Знаете, Володя, а ведь...

     Сейчас я мог бы перевоплотиться и заговорить устами священного монстра, но не стану этого делать. Доложу вкратце о главном. О самом главном я намерен высказаться пространно.

     Итак, на Новодевичьем кладбище сын Петра Васильевича Митурича (1887–1956) Май Петрович Митурич-Хлебников (1925–2008) перезахоронил затылочную кость (os occipitale) и фаланги пальцев (ossa digitorum manus) Велимира Хлебникова точка с запятой это самые устойчивые к разложению кости человека точка с запятой остальное в Ручьях точка.

     В 1959 году (в 1957. — В.М.) через 37 (35. — В.М.) лет после Санталовской трагедии, мы с Павлом Григорьевичем Захаровым отправились на поиски могилы Велимира Хлебникова. Пётр Васильевич никогда не посещал это проклятое для него место. Руководствуясь описанием отца и советами старожилов, не без труда отыскали могилу в глухом заросшем кладбище в Ручьях.
Май Петрович Митурич-Хлебников (1925–2008). Фото 1998 г.Как-то сохранить её в лесной полузаброшенной деревеньке не представлялось возможным. Да и трагическая случайность, чуждость, даже враждебность этого места всей судьбе Хлебникова побудила нас перенести останки его в Москву.
     В 1961 году (в 1960. — В.М.) мы с Павлом Григорьевичем Захаровым снова отправились в Ручьи, перевезли прах в Москву и при содействии Литфонда Союза писателей похоронили на Новодевичьем кладбище.
     Выполняя завещание отца: „похоронить меня рядом с Верой Хлебниковой и некогда у подножия Велимира” — рядом похоронили урны с прахом Петра Митурича и Веры Хлебниковой. Туда же перенесли из Донского монастыря и урну с прахом матери, Екатерины Николаевны Хлебниковой.
     Впоследствии профессор археологии Георгий Борисович Фёдоров пожертвовал для памятника подлинную каменную бабу. Спроектировала памятник архитектор Елена Морозевич, надписи спроектировал художник Евгений Ганнушкин.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым.
Машинопись, с. 326–327.

IV. Тяга вида
     Пётр Васильевич Митурич — гений чёрно-белого. Гений, согласно Пушкину, простодушен. То есть не склонен к надувательству. Суровый гений не склонен вдвойне.
П.И. Львов (1882–1944). Портрет П.В. Митурича. 1927. Бум., кар.     Его «Записки сурового реалиста эпохи авангарда» (М.: RA, 1997, 312 стр.) изданы в тяжёлое для меня время, приобрести книгу до сих пор не удалось. А вот «Заповедный мир Митуричей-Хлебниковых» (М.: Аграф, 2004, 416 стр.) имеется. Это воспоминания Мая Митурича, переслоенные докторской диссертацией М.А. Чегодаевой «Духовный мир Хлебниковых-Митуричей». Новаторства издателю не занимать: книга-оборотень. То бекон, то булочка с изюмом. Смотря по настроению. Но досада при любом раскладе: эх, поменьше бы теста (сала).
     Воспоминания обрываются 1956-м годом, смертью отца. Священный монстр до ужаса скромен. Дрожь пробирает, оторопь берёт: в заповедном (он же духовный) мире нет и следа Митурича-младшего с его чудовищными достижениями. М.А. Чегодаева непременно ввела бы читателя в цепенящий мир «Маугли» Митурича-Киплинга или преисподнюю «Одиссеи» Митурича-Гомера, да монстр запретил под страхом лютой смерти. Об этом оповещено с порога, заглавием книги: заповедь есть предписание-запрет, заповедный мир — неприкосновенный кусок природы с краснокнижными растениями, букашками и зверьём под неусыпным надзором егерей искусствоведения.
     Правильно запретил, кстати. М.А. Чегодаевой пришлось бы одобрить некоторые сочетания пятен: Матисс, дескать, позавидует. Или охоту к перемене мест: второй Миклухо-Маклай. А священных монстров нельзя хвалить в глаза. Простой пример: когда настоятеля нашего прихода о. Вячеслава (Мироновича) две старушки-постницы принялись наперебой расхваливать за служение, он их тотчас оборвал: „Зачем вы у меня благодать забираете?”
     Однако вернёмся к Митуричу-старшему: заявлено, что высек бы Юрия Ильича за враки. Заявлено с дальним прицелом: в нужное время отказаться от своих слов. Час настал, трижды отрекаюсь. Ибо в 1944 году, извлекая из памяти события двадцатидвухлетней давности, Пётр Васильевич допустил неточность.

     Сделав засечку на ели, обнажив древесину её, я сделал надпись о покойнике.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Юрий Ильич тясячу раз прав: надпись была не на ели, а на сосне. Докладывая Н.Н. Пунину о погребении, Митурич пишет в тот же (или на следующий, крайний срок) день:

     И зарыли, а на сосне рядом, в головах, написали имя и дату.

     Написали, а не написал. Стало быть, купно с возницей Фёдором Васильевым и/или копальщиками. Надпись на стволе дерева подразумевает обнажение древесины — зáтесь (затёс, затёску), затесь подразумевает топор.
     Имя и дата: Велимiр 29 VI 22.

     Утром в 7–8 час. 27 VI  на вопрос Θедосiи Челноковой (Черняевой. — В.М.): „трудно ли ему умирать?” ответил: „да” и вскоре потерял сознанiе. Дышал ровно со слабым стоном перiодически вздыхая глубоко.
     Дыханiе и сердце постепенно ослабевало и в 9 ч. 28 VI  прекратилось.
     дер. Санталово
гроб с телом Велимира Хлебникова. Рис. П.В. Митурича

     Опущен в могилу 1½ аршина глубиною на кладбище в Ручьях Новгор. губ, Крестецкого уезда Тимофеевской вол., в левом заднем углу у самой ограды между елью и сосной.
П. Митуричъ.

     Это как же надо владеть топором, чтобы управиться без единой помарки. То есть Митурич отпадает. Это как же деревенские наторели в грамоте, коли вырубили буковка (не Велемир и не Велимир) в буковку, циферка (две латинские) в циферку.
     Следовательно, топор в качестве орудия письма отпадает. Остаётся нож. Или долото.
     Если долото — высечь следует не Юрия Ильича, а меня. Даже вырубить. Потому что не стамеска, без молотка столярным долотом не работают. Итак, припасли топор для затеси, долото и молоток для врубки рун. Молоток просто напрашивается: покойника отпевать не собирались, гроб заколотили ещё в Санталово. Заколотили, а начальство возьми да и потребуй удостоверения. Удостоверились — заколачивай обратно. Не обухом же.
     Если не припасли молоток, долото — бесполезная железка. Остаётся нож. Или гвоздь. У хвойных пород мягкая древесина, процарапке поддаётся.
     Допустим, нож. Разумеется, в руках Митурича. Во избежание опечаток. Ни одной опечатки, зато помарок не счесть: вся ладонь в смоле, дома пришлось песком (керосин-то нынче кусается) оттирать. И резать правду-матку Пунину: „а на сосне рядом, в головах, я вырезал имя и дату”.
     Если не нож, то гвоздь. Или карандаш. Химический карандаш.

„В смерти моей прошу никого не винить.
Лекарь Сергей Поляков.
13 февраля 1918 года”.

     Рядом с письмом самоубийцы тетрадь типа общих тетрадей в чёрной клеёнке. Первая половина страниц из неё вырвана. В оставшейся половине краткие записи, вначале карандашом или чернилами, чётким мелким почерком, в конце тетради карандашом химическим ‹...›
Михаил Булгаков.  Записки юного врача. Морфий

     Если в 1918 году им пользовались, то в 1922-м и подавно. Дёшево и сердито: надпись в считанные часы оплывёт живицей, это надёжно предохранит её от выгорания и смыва.
     Но, чтобы прочесть спустя годы, придётся эту смолу соскоблить. Вместе с надписью. Нет, химический карандаш отпадает.
     Но затесь была.
     Обнажение древесины.
     Рана, никогда не зарастающая корой. Ни-ког-да.
     Вечное увечье.
     Eternal bodily injury | Die ewige Körperverletzung | la mutilation éternelle | la mutilación eterna.

     Заболоцкому я подыграл из того же лукавства и тоже на малое время: никакого ила.

    На песчаный холмик воткнул большую ветку сирени. Как говорили потом, эта ветка прижилась и пошла в рост.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Песчаный холмик без креста, скромно убранный цветами. Ветка сирени, да. Разумеется, хлопотами жены Натальи. Сроду не поверю, что сам удумал. Ветка прижилась, по слухам. Прижилась и пошла в рост.
     Пошла в рост, вымахал здоровенный куст. А они говорят — не та могила. Как же не та, коли сирень только здесь — в левом заднем углу ограды кладбища, между елью и сосной. Особая примета.

Когда я пришёл в деревню Ручьи, где был погост Кладбище в Ручьях. Фото 2010 г.и церковь за 12–13 вёрст от Санталова (сбой памяти: от Санталова до приходской церкви в Ручьях 8 вёрст; 15 вёрст до Крестцов. — В.М.), и обратился к священнику с этим делом, то он, узнав, что похороны намерены совершать без церковного обряда, сказал, что не допустит покойника на православное кладбище.
     Тогда я отправился в Борок, в сельсовет за 3–4 версты. Там мне говорят, запинаясь, что де тоже не знают, как поступить, у них первый случай, когда хоронят “гражданским браком”. И это была не оговорка случайная, а все присутствовавшие там мужики принимали участие в обсуждении вопроса и не однажды употребляли выражение “гражданским браком”. Очевидно, оно у них имело универсальный смысл действия вне церковных обрядов, чего бы вопрос ни касался.
     Я им заявил, что с большой охотой похороню своего товарища в лесу, пусть только председатель сельсовета укажет, где это можно сделать, и даст письменное разрешение. Тогда он сдался и решил, что нужно похоронить тело на кладбище в Ручьях, и пишет резолюцию. Когда я обратно являюсь к священнику — привезли Велимира и ждут меня. Я показываю письменное разрешение. Священник соглашается на похороны, но ни за что не позволяет пронести гроб через ворота погоста. Вокруг погоста каменная ограда. Священник указывает, что с задней стороны ограда низкая и можно легко перенести гроб через неё. Там гроб переносится и тут же, у задней стены ограды, с левой стороны роется могила.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Но почему Май Петрович не доложил Юрию Ильичу о сирени? Как то:
     — Намаялись, пока Паша не сообразил обрубить боковые корни. Потом подсунули вагу и выкорчевали. Отводки (корневую поросль) я увёз и посадил на даче. Говорят, у сирени корни поверхностные. Просто на могилах её не выкапывают. Проникли, да. Получается не куст, а живые мощи. Отводки прижились, пошли в рост. Роскошные мощевики. Сирень обыкновенная (Syringa vulgaris) размножается черенками, как смородина. Приезжайте весной, нарежу. Сколько? Хороший вопрос. Сирень отзывчива на обрезку, до буйства. Но таможня даёт добро только на два черенка. Если пересадка в Токио, разумеется. Палочки для еды. С женой? Четыре черенка, проверено. Давид Давидович с Марией Никифоровной именно так провозили.

     Syringa vulgaris, от греческого Συ̃ριγξ όχλικός. Дело тёмное, приходится верить Овидию. Вкратце так. Сперва Сирингой звали нимфу, которая больше всего на свете боялась потерять невинность вне брака. И вот козлоногий Пан (Παν) воспылал к ней страстью. Лапает, щупает, нашёптывает скверное. Дева кое-как вырвалась и бросилась наутёк. Пан за ней. Скакать козлом в состоянии полового возбуждения довольно-таки спотыкливо, приотстал. Но торопиться и незачем: впереди река. Лесные нимфы плавать не умеют. Загонная охота в чистом виде.
     Лесные не умеют, зато наяды в этом преуспели, речные нимфы. И вот Сиринга уже на берегу. Докричалась наяд, умоляет спрятать её, но не в реке.
     Задача для пытливого ума. Наяды рассудили так: Пан хоть и козлоногий, но не брезгует желудями, свинтус эдакий. Однако дуб мужского рода, а Сиринга девица. Да и нет на берегу ни дуба, ни ясеня... Ну и ну! Зато располным-полно краснотала.
     То есть вербы. С одной стороны, мужской род, с другой — женский. Всё-таки женского значительно больше: верба = ветла | ракита | ива.
     И наяды быстренько превратили Сирингу в один из кустов прибрежного ивняка.
     Пот заливал налитые похотью глаза Пана, и он проглядел это превращение (μεταμόρφωσις). Давай обшаривать заросли. Трое суток обшаривал... От истока до устья!
     Значит, утопилась. Горе-то какое!
     Зарыдал Пан, да что толку: Москва верит не слезам, а хлебному вину. Даже у Вакха только виноградное! Пропади оно всё пропадом!
     И заковылял прочь от водоёма.
     — Найду-ка себе утешение, — думает. — Говорящее имя, вроде русских Веры, Надежды и Любви. Любовь бывает плотская, духовная и к трём апельсинам. Музей Велимира Хлебникова в РучьяхТо же самое Συ̃ριγξ: свистулька, дудочка, свирель, втулка, ступица, жила, вена (см. Греческо-русский словарь, составленный А.Д. Вейсманомъ. Изданiе пятое. С.-Петербургъ. 1899. С. 1212–1213.). То есть нечто полое. Пустышка, одним словом. Стану я горевать из-за пустышки... Не ври, хоть себе-то не ври! Σωφροσύνη, вот как это называется. Смертию смерть поправ на третий день. Сегодня, значит. Воскреснет, жди. Раки кушают. Воскреснет, когда рак на горе свиснет! Ба, почему нет. Вырежу-ка свистульку.
     Вырезал, давай свистеть. Сиринги нет как нет. Вырезал вторую свистульку. Нет как нет. Вырезал третью. Нет как нет. Упорство и труд всё перетрут. Вырезал четвёртую, пятую, шестую, седьмую свистульку. Нет как нет.
     Вдруг из куста, посредством отъёма ветвей коего Пан предавался звукоизвлечению, послышалось:
     — Вот дурак на мою голову.
     — Ты кто? — спрашивает Пан, как ни в чём не бывало. У них, в Древней Греции, было так заведено: и камень мыслит.
     — Φυτεύω.
     — Сам вижу. Звать-то как?
     — Пока никак.
     — А хочется?
     — Обойдусь.
     — Шалишь, поздно каяться. Ты мужского или женского рода?
     — Понятия не имею.
     — Не плодоносишь, стало быть?
     — Сроду никогда.
     — И не цветёшь?
     — Это бывает.
     — Понял. Как Сиринга.
     — Хочу.
     — Я тоже, да что толку.
     — Хочу это имя. Красивое.
     — Пустышка, пустельга?
     — На вкус и цвет товарища нет. А я тебя награжу.
     — Договорились.
     — Сплети лычком эти свистульки в ряд.
     — Συ̃ριγξ  πολυκάλαμος?
     — Yes, sir!

     Потому и не доложил Май Петрович Юрию Ильичу, что не было никакой сирени. Называется вымокание. Родина сирени — гористая местность. Для произрастания совершенно непригодны низкие, заболоченные и временно затопляемые участки. Наиболее чувствительна к переувлажнению почвы сирень обыкновенная (Syringa vulgaris).
     Могила провалилась, и в первый же паводок сирень (коли вправду прижилась) вымокла, то есть задохнулась вследствие прекращения корневого дыхания (корневой анаэробиоз).

     И снова о затеси с именем и датой погребения: по свежим следам сосна, задним числом (1944 г.) — ель. Так запамятовал или преднамеренная путаница в показаниях?
     Ни то, ни другое. Называется оговорка по Фрейду. Целенаправленный перенос воспоминания из сознания в бессознательное, а затем оговорка. На рисунке гроба с записью о смерти и похоронах Федосья (Никитична) Черняева названа Челноковой. Бессменная няня Митуричей, Пётр Васильевич знал её с 1911 года (рисунок «Няня Ф.Н. Черняева». 1911. Бум., граф. кар. 32,1×21,4. ГТГ). Няня Фопка (Фопенька). Ну и писал бы Фопка. Нет, Федосья Челнокова.

     Истопили баню. Велимир хочет встать, но ноги так слабы, что не держат. Мы вдвоём с Фопкой (очень сильной бабой) ведём его в баню, почти на руках держа... Обмыв его тёплой водой, перетаскиваю опять один в предбанник, одеваю и потом с Фопкой уносим его на постель. ‹...›
     Я зову Фопку: что делать? совсем задыхается. Она сообразила, принесла подушку и, запихав всю одежду под подушку, мы его приподняли. И ему стало как будто бы легче. ‹...›
     Рано утром его навещала Фопка и будто бы спросила: „Трудно тебе умирать?” (Она всем говорила “ты”) и будто бы он ответил ей „Да”.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Фопка здесь, Фопка там, Фопка здесь, Фопка там. Снуёт, как челнок. Слово предоставляется товарищу Фрейду.
     То же и с мнимой засечкой на ели.

„Вижу я погост унылый, —
сказал бык, сияя взором, —
там на дне сырой могилы
кто-то спит за косогором.
Кто он — жалкий, весь в коростах,
полусъеденный, забытый,
житель бедного погоста,
грязным венчиком покрытый?
Вкруг него томятся ночи,
руки бледные закинув,
вкруг него цветы бормочут
в погребальных паутинах.
Вкруг него, невидны людям,
но нетленны как дубы,
возвышаются умные свидители его жизни —
Доски Судьбы1.
И все читают стройными глазами
домыслы странного трупа,
и мир животный с небесами
тут примирен прекрасно-глупо.
И сотни-сотни лет пройдут,
и внуки наши будут хилы,
но и они покой найдут
на берегах такой могилы.
Так человека, отпав от века,
зарытый в новгородский ил,
прекрасный образ человека
в душе природы заронил.”
———
1«Доски Судьбы» — произведение В. Хлебникова.
Могила поэта в Новогордской губ. (Прим. автора)

Николай Заболоцкий. Торжество земледелия
Цит. по: Звезда, 1933, №2. C. 86–87

     Ил Заболоцкого застрял в памяти. Ил → ель. И ель вытеснила сосну в подсознание.

     Ничего подобного, не ил. Трижды отрекаюсь. Ложные друзья переводчика с лепета на лопот, вот как это называется. По размышленьи зрелом — отнюдь не ил, и уж никак не Заболоцкий. В его родовом прозвище болотную кочку отрицает зáболонь, древесная подкорка. Даже так: древесная подкорка лиственных пород. Знаменитое русское лыко. Заболоцкие не лыком шиты, вот какая тут подоплёка.
     На самом деле причина оговорки Петра Васильевича относительно ели не ил, а смола. Принадлежность всех без исключения хвойных голосеменных. Кедр, лиственница, араукария, секвойя — смолоносы (gummiferous). Что ель, что сосна — в любом случае будет натёк на затеси.
     Вопрос в том, живица этот натёк или мертвица.
     Здесь мы вступаем в область не бессознательного, а осознанной необходимости. Заповедный бурелом русской народной сказки, проще говоря.
     Любая сказка есть палка о двух концах. Слева быль, справа быль, а посредине враки.
     Допустим, слева народный промысел смолокурение, т.е. выгонка скипидара. И что. А то: даже с пихты не производят сбор сырья, только подсочка сосны. Не подсечка, а именно подсочка. Рукотворное ранение живого дерева, парные резы углом вниз. Получаем наиполезнейшую живицу.
     А с ели — наивреднейшую мертвицу.
     И как тут Петру Митуричу не обмишулиться спустя двадцать два года, художнику до мозга костей. Равных нет по цепкости глаза, разве что И.Я. Билибин (1876–1942). И эта цепкость шутит шутки. Найди в Сети прямо сейчас работы Ивана Билибина, не откладывай на двадцать два года.
     Нашёл? Что ни богатырское побоище, то ельник. Сроду никогда обочь костей в кольчуге и тому подобного тлена мало-мальской сосенки, а ёлка всенепременно. Даже многозначительный мухомор Билибина не столь вопиющ.
     Приступая к упразднению новгородского ила применительно к Ручьям, повторюсь: решительно не взираю на лица, включая даже и Заболоцкого. Тайновидец, это есть. Но и пленник созвучия. Слово-всадник на слове-коне, следом Заболоцкий на волосяном аркане.
     Итак, все предварительные оговорки сделаны, черёд упразднения как такового. Приступим.
     Во-первых, Пётр Васильевич (хотя и не столь пышно, как предполагает Юрий Ильич) благоустроил-таки делянку на задах кладбища посредством древонасаждения. Выказав при этом недюжинные познания в поминальном лесоводстве. Или верное чутьё.

В песчаный холмик воткнул большую ветку сирени.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Разве древнегреческое ‘сирень’ (от Συ̃ριγξ, напоминаю забывчивым) не отзывается в русском сердце словом ‘сирость’? Ещё как отзывается. Отвлечённое существительное по значению прилагательного ‘сирый’ (одинокий, всеми покинутый | бедный, скудный, убогий). Черенок сирени — правильная лесопосадка на одиночной могиле, которую в дальнейшем не собираются навещать. У Велимира Хлебникова братская? Ну и что. Сиротский приют без начальства, на самоуправлении.
     Во-вторых, малейших сомнений быть не должно после пророческих слов Я проснуся, в землю втоптан / Пыльным черепом тоскуя.

     Грунтъ земли большею частiю: глинисто-хрящеватый и глинисто-песчаный. Сырость климата, происходящая отъ множества имѣющихся въ губернiи болотъ, частые дожди и туманы ещё болѣе увеличиваютъ эти затрудненiя, особенно въ весеннее время и осенью.
Военно-статистическое обозренiе Россiйской Имперiи.
Томъ III. Часть 3. Новгородская губернiя. 1849 г. С. 7

     Ну и что множество болот и туманы. Сказано тебе русским языком: пыльным, а не выпачканным в суглинке черепом тоскуя — раз, втоптан, а не зарыт — два. Втаптывают в грязь. То есть унижают, оскорбляют, порочат, позорят, бесчестят. Втоптав, громоздят поверх Вавилонскую башню из наволочек.
     В первый и последний раз придя с могилы Велимира Хлебникова, Митурич тотчас приступил к его воскрешению. Во-первых, заложил под башню взрывчатку. Во-вторых, забыл ввернуть запал (exploder | blasting cap | detonator | fuse | fuze).

    Дома пустынно и тихо. Лежанка с рукописями Велимира покрыта простынёй. Поселяюсь в его комнате и начинаю знакомиться с рукописями, стараясь не нарушать того порядка, в котором они были положены Велимиром. К сожалению, я не догадался составить опись его, и теперь он утерян, но, наверное, этот порядок имел некий смысл, который я не выявил.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     В первый и последний раз придя с могилы: оба Митурича любовно живописуют летний отдых (единственная возможность поработать для души, а не пропитания ради) семейства в Судаке, Джубге, Спас-Загорье. Санталово — вне перечня лакомств en plain air.

     Оплакав отца, Май поклялся во что бы то ни стало исполнить завещание:

    Похоронить меня рядом с Верой Хлебниковой и некогда у подножия Велимира.

      У подножия, вона как. Подножие подразумевает памятник во весь рост (Пушкин А.М. Опекушина, Маяковский А.П. Кибальникова) или сидя (Гоголь Н.А. Андреева, Крылов П.К. фон Клодта). Трёхмерные изваяния в местах упокоения граждан СССР допускаются. Как то: Родина-мать, скорбящая мать или воин, дающий клятву отомстить. Братская могила. Одиночные надгробия с памятником во весь рост, сидя, лёжа и т.п. идеологически вредны: монументальная пропаганда мелкобуржуазного эгоизма. На могилах у Кремлёвской стены равновеликие погрудные изображения. Двенадцать равновеликих, тринадцатый вне мерок и сравнений.
     А велено похоронить у подножия.
     Разумеется, не в Ручьях. Случайное место. Лев Толстой лежит в лесу просто потому, что сельсоветов о ту пору не было. Зарыли бы на ближнем кладбище, как миленького. А он был решительно против уравниловки, граф Толстой. Даже место могилы указал. Уважили.
     И последней воле безбожника Тараса вняли, двух месяцев не пролежал у клятых москалей:

Чтоб лежать мне на кургане,
Над рекой могучей,
Чтобы слышать, как бушует
Старый Днепр под кручей.
И когда с полей Украйны
Кровь врагов постылых
Понесёт он… вот тогда я
Встану из могилы —
Подымусь я и достигну
Божьего порога,
Помолюся… А покуда
Я не знаю Бога.

     Почтительный сын добился невозможного ни до, ни после Н.С. Хрущёв (1894–1971)хрущёвской оттепели — делянки на главном кладбище страны. И обустроил могилу так, чтобы исполнить последнюю волю отца. Урны с прахом близких у подножия, в прямом смысле. А затылочная кость и фаланги пальцев — поодаль, наособицу. Во головах. Ибо сказано: Я Разин со знаменем Лобачевского логов. Во головах свеча, боль; мене ман, засни заря.
     Вот для чего “каменная баба” в положении лёжа. Хитроумие, достойное Одиссея, Архимеда, Пифагора и Евклида, вместе взятых. Ибо в меру. Хитроумие через край — “баба” под углом, как Пизанская башня. Левая стойка выше правой, всего и делов. Указующее подножие налицо, а неустойчивое положение — знак временного купания в волнах небытия.
     Отставить. Пизанская “баба” отрицает пространство Лобачевского, Новодевичья — подчёркивает.

     Однако чайник-читатель должен, согласно калифорнийскому раскладу, довообразить, что чудовище перехитрило само себя: папу монстра (можно и через дефис) положили рядом с пуговицей. Пуговице я уделю подобающее внимание, но позже. А сейчас хочу поблагодарить Юрия Ильича за две подсказки. Обе вовремя.

     • Пусть на могильной плите прочтут: он боролся с видом и сорвал с себя его тягу.
     • Хлебников шёл за Николаем Фёдоровым.

     Н.Ф. Фёдоров (1829–1903) первым удивился очевидному и привычному. Признак подлинного мыслителя, а не толмача чужих прозрений. Никто до Фёдорова не догадался, что человек — единственный вид, погребающий своих мертвецов.
     Имеются и другие видовые привычки, Хлебников боролся не только с отданием последнего долга по заветам старины. И вообще, написал своё завещание в ранней молодости, а перед смертью как бы ничего такого про могильную плиту и не говорил. Есть, правда, косвенные свидетельства, о них речь в главке «Санскрит мне друг».
     Тягу вида погребать себе подобных Велимир, если верить Дм. Петровскому (см. ka2.ru/hadisy/petrovsky.html), сорвал с себя напрочь: бросил умирающего друга в степи. Уходя, молвил:
     — Ветра отпоют.
     Мертвец воспрял (зомби, даже не вопрос) и нагрянул к весьма удивлённому этим Хлебникову. Обмен приветствиями. Ни намёка на обиду, ни слова упрёка: зомби (докажи обратное) догадался и понял, что Хлебников — иное природное явление, не ветрá. Ветра отпоют, дождь оплачет. Молния тоже годится для отдания последнего долга. Годится, если покойник должен воскреснуть на третий день.
     Верный последователь Велимира, Пётр Васильевич Митурич дерзнул сорвать с себя тягу вида к погребению дорогих мертвецов:

     Отец сказал, что хочет помнить её живой. На похороны не ходил, не пустил и меня. Хоронил её в крематории Павел Григорьевич.
Митурич М.П.  Воспоминания

     Трудно быть богом. Верному последователю Хлебникова иной раз ничуть не легче: cын может не простить папе запрета хоронить маму по-людски.
V. Карл Маркс и Гэбэ
     “Каменную бабу” для надгробия раздобыл большой друг (не путать с Большим Братом, генералом Филиппом Денисовичем Бобковым) священного монстра, Георгий Борисович Фёдоров (1917–1993).

     Вдруг выявилось совершенно неожиданное обстоятельство. Все “каменные бабы”, стоящие на вершинах курганов, пользуются у местных жителей большой популярностью и находятся под их охраной. Их даже перед праздниками частенько моют и белят. Более того, до недавнего времени эти “бабы” были предметом поклонения. Они считались божествами плодородия. Могила Хлебникова на Новодевичьем кладбищеИм молились, прося о хорошем урожае, верили, что “бабы” могут покарать за непочтение к ним или за конокрадство и другие преступления перед обществом. Им приносили жертвы. Так, у подножия некоторых статуй были найдены кости животных, множество монет XVIII и XIX веков. Дело осложнилось. Был предложен проект похищения “каменной бабы”. Намечен соответствующий объект в Ставропольской степи, разработан план похищения, который должен был быть осуществлен ночью, с помощью грузовой автомашины. Однако проект этот мной и другими, как говорится, заинтересованными лицами по вполне понятным причинам был отвергнут. Нельзя обижать народ.
     Казалось, дело не только осложнилось, но просто зашло в тупик. И вот, после нескольких лет бесплодных поисков и раздумий — неожиданная удача. Мой друг и коллега, работающий в Киргизии, на берегу огромного горного озера Иссык-Куль обследовал один из находящихся там курганов. Он обнаружил редчайшую находку. Стоявшая на вершине кургана “каменная баба” каким-то образом соскочила с каменного пьедестала и стала постепенно погружаться, уходить в глубь земляной насыпи кургана. Когда мой коллега обнаружил ее, в насыпи еле-еле виднелась лишь самая макушка, совершенно неприметная для неспециалиста. Вот это удача — “баба” и не в музее, и не предмет почитания местных жителей, даже совсем им неизвестная.
     Мой коллега выкопал “бабу”, привез её в Москву и передал мне, а я в Союз писателей.
Фёдоров Г.Б.  Поэт, художник и “каменная баба”

     Наука была привлечена, Юрий Ильич. Наука мирового уровня. Недоумение Мая Митурича насчёт разной степени сохранности костей в могиле между елью и сосной разрешил большой знаток дела.

Георгий Борисович Фёдоров (17 мая 1917 – 8 февраля 1993). Специалист по славяно-русской археологии Приднестровья. Начальник Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции. Писатель. Правозащитник.     Специалист по славяно-русской археологии Приднестровья.
     Родился 17 мая 1917 г. в Петрограде, в семье гимназического преподавателя латыни и русской словесности.
     В 1940 г. закончил исторический факультет МГУ и был призван в Красную Армию. В 1941 г. контужен (паралич после травмы позвоночника) и демобилизован.
     В 1945 г. закончил аспирантуру ИИМК. В 1946 г. защитил кандидатскую диссертацию «Русские монеты эпохи образования русского национального государства».
     В 1962 г. за монографию «Население Прутско-Днестровского междуречья в I тыс. н.э.» присвоена учёная степень доктора исторических наук.
     Работал в Институте археологии в 1946–1986 гг. (с 1946 г. младший научный сотрудник, с 1950 г. старший научный сотрудник, в 1979–1986 гг. — старший научный сотрудник-консультант).
     Основные научные интересы: нумизматика (Русь, Великое княжество Литовское, Молдавия), археология Литвы, славянские памятники Молдавии, древняя и средневековая археология и история Молдавии и Румынии, этногенез румын.
     Археологические экспедиции: 1944–1977 гг. (Литва, Украина, Молдавия). 1950–1973 гг. — начальник Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции.
     Нашёл, раскопал и исследовал десятки поселений вдоль Днестра, принадлежавших восточнославянскому племени тиверцев, известных до этого лишь по древнерусским летописям.
     Автор более 200 печатных работ, в том числе:
     • Топография кладов с литовскими слитками и монетами // КСИИМК. Вып. 29. М.; Л., 1949.
     • Население Прутско-Днестровского междуречья в I тыс. н. э.: МИА. № 89. 1960.
     • Археология Румынии. М., 1973 (в соавт. с Л.Л. Полевым).
     • Памятники древних славян (VI–XIII вв.): Археологическая карта Молдавии. Кишинев, 1974 (в соавт. с Г.Ф. Чеботаренко).
книги Г.Б. ФёдороваПовести и рассказы:
• Дневная поверхность. М.: Детгиз, 1963; переиздание 1977.
• Лесные пересуды. М.: Детская литература, 1981.
• Возвращенное имя. М.: Советская Россия, 1986.
• Игнач крест (совместно с Марианной Фёдоровой). М.: Детская литература, 1991.
• Басманная больница. М.: Московский рабочий, 1989. Аудиокнига 2012.
• Брусчатка. 1997.
      Умер 7 февраля 1993 г. в Лондоне. Похоронен на Кенсингтонским кладбище (Gunnersbury Cemetery).
——————
     George Fedorov was born in Petrograd in 1917, but he was fond of pointing out that at the time of his birth, on 15 May, the ruling Provisional Government was still in the hands of a decent man — Prince Lvov. In the 1930s, the family moved to Moscow, into a house on Tverskaya Street that had belonged to the famous vodka manufacturer Smirnov.
     In 1935 Fedorov enrolled in the newly reopened history faculty of Moscow University. Soon after this the university began to be “purged”, and professors who had been teaching since before the revolution were driven out. Nikolai Bukharin and Karl Radek — soon to become victims of Stalin’s notorious show trials — also lost their teaching posts at this time. It was at this time too, that Fedorov made his decision to become an archaeologist. He was fond of joking that he had no interest in anything, which happened in Russia after the 17th Century.
     After graduating in 1940, he was drafted into the army and served in the Baltic States at the beginning of the war; this episode of his life is described in the chapter of his book The Paving Stones (Bruschatka) entitled The Deserter. Soon after the beginning of the war he was seriously wounded, and after recovering he returned to Moscow University to teach in the archaeology faculty. The university was evacuated to Ashkhabad, capital of Soviet Turkmenia, where Fedorov took part in the excavation of the ancient city of Tash-Rabat (Dandankan) in the Karakum desert.
     In the post-war years he participated in numerous archaeological expeditions in Russia, Lithuania, Ukraine, Moldova, and Romania. He published over 200 scientific papers.
     His first short story, In a Forest Village, was published by Novy Mir during Alexander Tvardovsky’s period as editor. Fedorov employed notable dissidents — Valery Fried, Yuli Dunsky, the historian Alexander Nekrich, the poet Naum Korzhavin, Ilya Gabai, Vadim Delone and others — on his expeditions in order to protect them from accusations of “parasitism” from the KGB. For this he himself became an object of constant harassment. He was a member of PEN International. He died in London of a heart attack in 1993, and is buried in Gunnersbury Cemetery.
M. Roshal-Stroeva

     Общего между Марксом и Гэбэ — так между собой, а то и в глаза величали Фёдорова — только одно: оба похоронены в Лондоне. Лично я (восемь лет знакомства) понятия не имел об этом прозвище. Мой Фёдоров был и остаётся Георгием Борисовичем.

     — Георгий Борисович, — обратился Лёва к начальнику с неожиданной просьбой, — разрешите нам называть вас, как Ростислав Леонидович, сокращённо — Гэбэ. Мы ведь чаще всего к вам обращаемся, а это очень длинно — Георгий Борисович, — закончил Лёва, смутился и покраснел.
     — Да, верно, разрешите! Так удобнее! — закричали Юра, Павел и Володя.
     Георгий Борисович добродушно усмехнулся.
     — Ну, если вам это так нравится — зовите. А сейчас за дело!
     ‹...›
     — Кости почти не отличаются от земли: от времени стали серо-жёлтыми. Лежит он головой на запад. Так хоронили славян, — задумчиво проговорил Гэбэ.
     — А скифов не так. Значит, не скиф, — взволнованно проговорил Ростислав, протирая запотевшие очки. — Вот только ничего нет в могиле, ни одного черепка!
     — Да, — помолчав, сказал Гэбэ. — Возможно, что это представитель племени тиверцев. Сейчас ещё рано делать вывод.
Ц.Л. Клячко.  На поиски исчезнувшего племени. М.: Детская литература. 1966.

     Познакомил нас Май Митурич. О ту пору Фёдоров (сокращение, послесловие, словарь), Митурич (изо) и Василий Андреевич Жуковский (перевод) совместно работали над «Одиссеей» Гомера для детей. Подробности посещения Новодевичьего я изложил в столбик, попросил переслать дарителю каменной бабы. Тому некоторые сочетания слов понравились, он ответил письмом (ныне в астраханском музее В. Хлебникова).
     Письмо за письмом, встреча за встречей. Раз пять я бывал у него в Климовске, дважды гостил по нескольку дней. Своими бывальщинами, забавными или горестными, Георгий Борисович завораживал, как Орфей. Искусство требует жертв: я свидетель и виновник (запись на плёнку) изнурительных упражнений, повторений пройденного. Он думал, что таким образом обкатывает куски будущей книги. Бумажной. Лично я полагаю, что Иван Фёдоров извращает Георгия Фёдорова. Книга — да, трупы берёз — нет. Сборник записей вживую, вот это будет Фёдоров как таковой.
     Единственный его соперник на этом поприще — Ираклий Андроников. Но там эстрада, кусок хлеба. Возможно, Андроников лучше передразнил бы Сталина (“Мы, большевики, мы, коммунисты, — люди óсобого склада, óсобой зáкалки. Хотим — óбъявляем тéррор, нé хотим — нé объявляем тéррор”), однако предпочитал запышливого Самуила Маршака, Алексея Толстого в подпитии, Василия Качалова в ударе и прочие безобидности.
     Воспроизвожу сталинские ударения по-фёдоровски, но с оговоркой: сугубо подчёркивалось первое слово. Мы, то есть и я в том числе: Георгий Борисович состоял в партии. С какого года — не ведаю, состоял и состоял. За одно поручусь: в отличие от Митурича-младшего, обладал магической (дар сказителя), а не мистической силой. Слабó ему забодать Октябрьскую революцию. А то уронил бы её, голубушку, на веранде своей дачи — и никаких проблем у Valery Fried, Yuli Dunsky, Alexander Nekrich, Naum Korzhavin, Ilya Gabai and others.
     Жид на жиде, так точно. Он и женат был дочери еврея.
     При этом крест носил, иконами весь дом увесил. Воспоминатели дружно замалчивают эти иконы и крестик на всегда распахнутой груди. Помню даже два крестика — один кипарисовый, из Иерусалима. От дочери, наверное. Дочь Вера (Devora Roshal) уехала в Израиль ещё в 70-е.
     За непочтение к портянкам с тараканами окрестили его истинно-русские люди жидо-масоном. Если враг не сдаётся — его уничтожают.

     Дачный лесок. Тихое место, по совету врачей (eight old myocardial infarction and two pulmonary edema). Заборчик от зайцев. Да это же Куликово поле, догадались истинно-русские люди.

     Двое молчаливых парней в телогрейках и резиновых сапогах ничуть не мешали моему последнему свиданию с Георгием Борисовичем. Добровольная охрана. Без оружия. Единоборцы у-шу. Литые бахилы легко стряхнуть с ног. Слово ‘ножны’ вдруг заиграло новым смыслом.
     Младший был волосат и губаст, старший — вызывающе русоволос. Огнестрельное оружие имелось, но только у хозяина дома. Он сказал мне, что дёшево жизнь свою не отдаст, и показал ракетницу. Начальник Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции списывал не одни лопаты и спирт, чего уж там.
     Нет, я не отвлекаюсь от «Тайны погоста в Ручьях». Эта главка — о целесообразности перезахоронений.
Могила Георгия Борисовича Фёдорова (1917–1993) в Лондоне.     Я скорее опёнок на пне, чем Нильс на гусе. Не имею права голоса в Калифорнии. Воззвание это — ни к кому и в никуда: перенесите прах моего друга на материк. На острове случайная, неправильная могила. Перенесите его на родину, я хочу припасть к дорогой могилке.
     Нет ответа.
     Истинно-русские люди с обрезками водопроводных труб вынудили-таки Фёдорова бежать: он боялся за жену. Ракетница была без патронов. А и нашлись бы — что толку. Победив Голиафа, Давид не хотел более убивать: „Избави мя от кровей, Боже, Боже спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей” (Пс. 50,17)
     В боях с литовскими партизанами (1940–1941 гг, братская помощь народам Прибалтики) Георгий Фёдоров стрелял всегда мимо цели. На то и жидо-масон.
     Два слова о супруге. Марианна Григорьевна Рошаль-Строева отнюдь не скрывала, что только терпит меня в доме своём. Непонятно кто.
     — Почему вы не печатаетесь, Володя? А Самиздат на что?
     Но последняя наша встреча оказалась неожиданно тёплой, задушевной даже: недавно Марианна Григорьевна уверовала.
     — Он воистину воскрес. В этом нет сомнения.
     Оставила себе девичью фамилию Рошаль-Строева. Гордиться есть чем: Григорий Львович Рошаль (1899–1983) не просто именитый киношник — их пруд пруди, Вера Павловна Строева (1903–1991), мать, именита не меньше — он левит, то есть богоизбранник вдвойне. Рошаль — сокращённое ‘Ребе Шлойм Леви’.
     Истинно-русские люди в 1991 году покушались на принявшую Христа отрасль священнического рода иудеев. Хотели забить обрезками водопроводных труб живое воплощение всеобщего и полного торжества Православия.
     Крёстный деда Владимира Ильича Ульянова-Ленина, Израиля (в св. крещении — Александра) Бланка — самодержец Российской империи. Крещение Бланков — раввина (прадеда вождя мирового пролетариата) и его сына — сочли событием государственной важности.
     Возможно, Бланки тоже левиты, я не проверял. Рошалей проверить удалось. Они  просто  богоизбранники, не вдвойне. Неистощимый острослов Георгий Ахиллович Левинтон без обычной закавыки или подвоха ответил на мой запрос:

     Рошаль — одна из многих фамилий-аббервиатур, в принципе она может быть “в честь” этого Ребе (что собственно значит просто ‘господин’), т.е. носитель этой фамилии может быть и не в родстве с ним. Все еврейские фамилии на Леви- считаются потомками Левии (левит — вообще-то храмовый служка, производное от того же имени, поскольку священнослужителями могли быть только потомки Аарона, брата Моисея — из колена Левиева, отсюда же и «Левит», третья книга Ветхого Завета), хотя, конечно, доказать это невозможно, так как фамилии менялись. ‹...› Об аббревиатурах была специальная статья, популярная, но с интересными примерами:
А.С. Приблуда.  Фамилии-аббревиатуры евреев // Антропонимика. М., 1970, с. 138–146, там Рошаль этимологизируется от: рабби (т.е. учитель, раввин) Шеломо Лурье.

     Перенесите прах незабвенного друга моего из Лондона. Нет ответа. Потому что сайт Юрия Ильича www.druzhnikov.com на трёх языках, но без почтового ящика.

Простоволосые ивы
бросили руки в ручьи.
Чайки кричали: „Чьи вы?”
Мы отвечали: „Ничьи!”

     Превосходные строки Николая Асеева. Новодеви-чье. Ру-чьи. Нет, на могилу в Ручьях я не поеду никогда. Посмотрю на мальчика в колючей короне, и не поеду. Из-за предмета в его руке. Жезл, говорят одни. Свиток, говорят другие. Подзорная труба, говорят третьи. Поверю-ка я лучше Виктору Слипенчуку (интервью М. Пешковой от 7.12.2001, см. http://echo.msk.ru/programs/beseda/16960/).

— Вы знаете, во-первых, жизнь, внешняя сторона жизни всё-таки, Мити Слёзкина (главного героя романа В. Слипенчука «Зинзивер». — В.М.), всё-таки она во многом напоминает мне как-то внешнюю сторону жизни такого поэта как Велимир Хлебников, который и в наволочке носил стихи.
     Вот на его могиле-то я был. Он похоронен в Новгородской области, в Ключах. Там как раз Клыков ставил памятник, кстати, памятник такой Клыкова очень хороший, он сделан, так, знаете, мальчик такой обнаженный играет на флейте, а на голове у него корона.

     Вячеслав Клыков уже не состоял в обществе «Память», когда эти нелюди готовили расправу над Фёдоровым и его женой. Памятник в Ручьях установлен в 1986 году. Тогда — да, состоял.
     Так ведь и Генрих Бёлль на Восточном фронте воевал. Не судите, да не судимы будете.
     Я не сужу, а придираюсь: флейта → „А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?” → обрезки водопроводных труб → “Гори, русская земля, под ногами инородцев!”

     Итак, мальчик в короне и с флейтой. Из которой Пан выдувал свою тоску по Сиринге, будущей сирени на могильном холмике в Ручьях. Козлоногий леший с рогами. Корона — пережиток рогатых шлемов Одина и Тора, вождей древних германцев. Не верю я флейте короля Фридриха Прусского.
     Впрочем, и у “каменной бабы” в руке невесть что. То ли чаша, то ли плод граната. Непонятно, а здóрово. Настоящий Хлебников.
VI. Санскрит мне друг
     Митурич-младший — священный монстр, а не бездушный кибер. Чудовищам во плоти свойственно ошибаться. Ошибся Май Петрович, например, во мне. Непоправимо. На его последнее письмо я до сих пор не ответил. Оно даже не распечатано. А дружили семьями. Двадцать лет.
     И вот я приказываю себе: довольно изливаться на мельницу Юрия Ильича. Только по существу, строго по существу: о Памяти. Без угловых кавычек и обрезков водопроводных труб. Помнят, как мы убедились — и не раз ещё убедимся, — наволочку (две наволочки) и „Да” („Да-а-а...”).
     Было время, искал я сокровенный смысл последнего слова Велимира Хлебникова. Нашёл, разумеется. По такой цепочке: Хлебников древние языки изучал → санскрит → тройное ‘Da’: датта (‘Datta’: give: дай), дамьята (‘Damyata’: be self-controlled: сдерживай себя), даядхвам (‘Dayadhvam’: be compassionate: сострадай).
     Следование тройному ‘Da’ — путь обретения бессмертия через полное самопожертвование. Стало быть, Велимир Хлебников завещал навсегда отречься от себя. И этим упразднить смерть, неизбежную для самолюбцев.
     Или так: вы как хотите, а я отрёкся. Ухожу и от вас, и от себя. Аминь.

     Санскрит мне друг, но истина дороже: трижды отрекаюсь от тройного ‘Da’. Ибо последнее слово Велимира Хлебникова поведала Митуричу сердобольная Фопка, сам он при этом не присутствовал. Ещё раз:

     Рано утром его навещала Фопка и будто бы спросила: „Трудно тебе умирать?” (Она всем говорила “ты”) и будто бы он ответил ей „Да”.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Чуть свет наведалась. Поперёд батьки. Коня на скаку остановит, в смердящий предбанник войдёт. Но я верю не сердобольному свидетелю, а суровому судье. Который не боится правды, какой бы неприглядной лично для него та ни оказалась.
     Лично для него. Лично для него. Лично для него.

     И вот я трижды отрёкся от своих умопостроений относительно последнего слова Хлебникова. Есть у нас ещё дома дела: его последняя воля. Над которой по сей день вьюсь чёрным вороном. Падальщиком. Ибо кружить едоком свежатины коршуном — ну никак: последнюю волю вырезали и выбросили. Отброс, падаль, стерво. Посему вникать в оную — удел стервятников. И вот я вникаю.

     Слова, которые по моему хотению стали последней волей Хлебникова, взяты из машинописи воспоминаний П.В. Митурича «Моё знакомства с Велимиром Хлебниковым». Из 327 (трёхсот двадцати семи) листов формата А4 в папке-скоросшивателе, а не из книги «Записки сурового реалиста эпохи авангарда» (М.: RA, 1997, 312 стр.).

Мемориал В. Хлебникова в Ручьях. Июнь 2015 г. Фото А. Кочевника     Опубликованные в «Записках сурового реалиста» фрагменты санталовского дневника 1922 года, как и остальные тексты, в значительной мере купированы издателями без маркировки лакун отточиями, т.е. в нарушение общепринятой издательской практики. ‹...›
     Следует отметить, что с начала 1970-х годов в Москве в изрядном количестве ходила по рукам самиздатовская копия записок Петра Митурича, гораздо более полная, нежели вариант, опубликованный издательством РА в 1997 году. Этот иногда переплетённый томик, иногда комплект из 114 или 140 машинописных страниц можно найти и сейчас у коллекционеров и просто любителей искусства. Искренне отдавая должное той огромной и серьёзной работе, которой являлась расшифровка и публикация рукописей Маем Петровичем Митуричем и его супругой Ириной Владимировной Ермаковой, я, тем не менее, глубоко убеждён, что в исследовании документа такого масштаба и значения надо идти дальше и дальше. Это, по существу, великое и откровенное художественное свидетельство, большая документальная литература — я думаю, не меньшего значения для русской культуры, чем, например, письма Ван-Гога для французов. В этом жанре мало что может быть поставлено рядом, и с произведениями такого уровня издателям и редакторам не подобает обращаться своевольно. — Поэтому я пытаюсь восстановить здесь часть тех немотивированных купюр, введение которых исказило или обеднило аутентичный подлинник деда в отношении всего санталовского фона. Естественно, трудно быть уверенным, что случайные опечатки не были внесены и в первоначальный машинописный экземпляр — однако по крайней мере ясно, что он более обширен ‹...›
     По сообщению библиофила Алексея Булатова, в 1970–1980-е годы через московский книжный рынок у памятника Ивану Федорову и на Кузнецком мосту прошло не менее 20–25 экземпляров самиздатовской версии записок Петра Митурича в виде фотокопий и ксерокопий, не считая как минимум такого же количества копий машинописных, которые должны находиться на руках искусствоведов, филологов и библиофилов-любителей. Копии этого документа имеются также в собраниях ОР ГТГ, РГАЛИ и других известных архивах.
Митурич, Сергей Васильевич.  Неизвестный Пётр Митурич: Материалы к биографии.
(Серия: artes & media). М.: Три квадрата, 2008. С. 143–144, 156

     С.В. Митурич (род. 1948) — внук П.В. Митурича, сын того самого Васи (род. 1914), с которым Хлебников удил рыбу и ходил в лес по грибы (туч комарья покамест не наблюдалось, а вот сморчки поспели). Это Вася Митурич 25 мая 1922 г. сообразил принести умирающему другу васильки, в которых тот узнал знакомые лица. Вася-василёк. Вот кому целиком и полностью доверял Велимир в Санталово: мальчику Васе. Его папа никакого доверия у Хлебникова не вызывал.

     Вообще Велимир не выказывал никаких своих эмоциональных переживаний. Ни радости, ни печали, ни теплоты приятельских чувств. Нужно было быть весьма проницательным и внимательным к нему, чтобы уловить тончайшие признаки его душевного движения.
     ‹...› Как-то мы шли с Велимиром по улицам Москвы. Он вёл отрывочную беседу о временны́х закономерностях отдельных личностей. Говорил, что ему нужен секундомер для исследования коротких кусков времени перелётов настроений человеческой души. Он сделал такое замечание: „Люди моей задачи часто умирают 37-ми лет; мне уже 37 лет”. Велимир заметил, что интеллигенты университетские стремятся новую мысль отрицать раньше, чем она ими понята. Своего рода механическая защита своей касты — не допускать мысли, что они могут столкнуться с таким новым учением, которое их может поставить вверх ногами. Велимир не только не возражал на возражения, но просто их игнорировал и продолжал разъяснять следующее положение, если слушатель внимал. Если он не усваивал, Велимир прекращал разговор.
     ‹...› „Вы завезли меня в малярийное место, — бросил он мне упрёк. — Вы будете отвечать... моё доверие непросто заслужить”. Меня удручало раздражённое состояние больного.
     ‹...› „Говорит, что ничем в данный момент не может помочь нам”. „Да, это верно. Нужен кумыс...”
     ‹...› Я положу его в предбаннике, там его не будут беспокоить ни люди, ни тараканы. Он согласен.
     ‹...› Потом он меня спросил: „Вы коммунист?” „Беспартийный”.
     Фопка, как положено, пришла обмывать мёртвого. Когда мы открыли тело Велимира, то она в ужасе всплеснула руками: „Бедный страдалец!” Потом, приподняв тело для переодевания в чистое бельё, она произнесла заклятие: „Не пугай меня, не пугай ночами!”
     “Обрядив”, мы понесли труп Велимира в школу. Он так был тяжёл, что я едва мог передвигать ноги.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым
Воспроизведено по:
Митурич П.В.  Воспоминания. Наше наследие, 1997, № 39–40.
Неопубликованные фрагменты машинописи 1970–1980 гг. выделены цветом.

     Пётр Митурич правдив до изумления: разгласить порочащие себя, любимого, сведения под силу далеко не каждому. Ещё раз:

     Вообще Велимир не выказывал никаких своих эмоциональных переживаний. Ни радости, ни печали, ни теплоты приятельских чувств.

     И вдруг этот просветлённый до каменного бесчувствия Бодисатва на белом слоне отверзает уста ради соображений насчёт малярийных мест и наказания Митурича, который туда его завёз.
     Называется угроза. Обещано возмездие. Посредством доверенных лиц? верных друзей? вероятных потомков? Ничуть не бывало. Расправой грозит полный надежд на выздоровление и убытие в полезные для здоровья места воин духа | белый чорт | иог | марсианин.
     Из дневника Петра Митурича:

     11.VI. Посланы провизия и питьё Велимиру с Фёдором Васильевичем. Велимир просил крестьянина везти его в Москву и на Кавказ. „Жалко беднягу, на чужой стороне умирать приходится”.
     12.VI. Хлебников переведён в отдельную палату с отдельным входом.
     13.VI. Навещала дочь О.К., приносила еду и цветов.
     15.VI. Рана на бедре глубокая. „Больше я никогда не поеду на север...”

     Ещё раз: сегодня Велимир Хлебников подговаривает Фёдора Васильева пособить ему в побеге из малярийного места на Кавказ, а завтра его переводят в палату смертников.
     Двенадцатого июня перевели в палату смертников, пятнадцатого навещает Митурич. Пролежень до кости бедра, и больной об этом прекрасно знает.
     А ещё он без малого месяц как утратил чувствительность нижних конечностей, не управляет испражнением (defecation | bowel movement | stool | intestinal discharge | evacuation) и мочеиспусканием (urination | micturition | miction | uresis). То есть наглухо парализован ниже пупка. Из письма Н.Н. Пунину от 1 июня 1922 года:

     Беда большая, Велимир разбит параличом, пока что отнялись у него ноги, парез живота и мочевого пузыря.
     Приехал он ко мне в деревню и начал было оправляться от малярии, которая его нещадно две недели трепала в Москве на Пасху, а спустя неделю начался медленный паралич, который уже к 24 маю его окончательно приковал к постели.
     Мы его свезли в Крестецкую больницу и там положили. Врач говорит, что его ещё можно поставить на ноги, но... Но необходимо следующее: оплата за уход, лечение и содержание больного, т.к. больница переведена на самоснабжение, и потом необходимые медицинские средства.

     Паралич нижних конечностей и полное расстройство выделительной службы (из письма В.В. Хлебникова 1.VI.22 из крестецкой больницы в Москву, врачу А.П. Давыдову), а неукротимый главнеб уверен в благоприятном исходе до такой степени, что даёт зарок при свидетелях: чтобы я, да соблазнился вашим севером вдругорядь...

     Прошу извинить, отвлёкся от своих домыслов насчёт последней воли Волеполка.
     Утаённой от мировой общественности.
     Кем. Кто эти преступники перед человечеством?
     Это мои друзья, ныне покойные, — Май Митурич и его жена Ира. Ирина Владимировна Ермакова (1933–2011) на три года пережила своего Майку, хотя смолоду была тяжело больна. Это Ира перевела весьма разборчивый, уж поверьте мне, почерк П.В. Митурича в машинопись. Тютя в тютю. И дневник, и воспоминания, и важные письма, и трактаты о живописи (вот почему 327, а не 140 страниц).
     Когда Май Петрович на недельку-другую доверил мне эту папку, вопрос объёма не стоял даже сбоку: всё равно не издадут, хоть половину вычеркни. На дворе январь 1982 года, милые. Хлебников — non grata, воспоминания о нём — заведомый непроходняк.

Велимир вроде и запрещён не был, но относились к нему как-то с осторожностью, с боязнью, как бы чего не вышло, что-то уж очень заумно...

Май Митурич (1925–2008) в мастерской

Известность пришла всего-то десять лет назад, в год столетия, я имею в виду нашу страну — за рубежом занимались его творчеством давно, издавались книги, но и это вызывало подозрения: что это уж больно им там интересуются? Мне надо было самому встать на ноги, чтобы уже потом организовывать и выставки Петра Митурича и Веры Хлебниковой, и заняться архивом Велимира, ведь всё — и рукописи, и документы, и вещи — хранилось дома, лежало невостребованным. ‹...› Да и потом, разве тогда я мог предположить, что будут снова издаваться его произведения, да ещё такими, как сейчас, тиражами, и вызовут такой интерес?! Ведь Хлебников не был тогда запрещён, но как бы и не разрешён. И вымарывали его... Вот даже когда делали альбом о Вере Владимировне, а его делали лет десять, как это тогда велось, то составитель Сергей Бобков хотел дать в альбом и тексты Велимира, но их просто вымарали, не разрешили.
К 110-летию со дня рождения Велимира Хлебникова. Фамильный код.
Интервью М.П. Митурича-Хлебникова Н. Куликовой. Газета «Волга», 11.XI.1995 г.

     Но русский народ, он так: помирать собрался, а рожь сей. Ещё раз: ко времени переноса праха из Ручьёв — да и значительно позже, вплоть до 1993 года — сокровища Митуричей-Хлебниковых были частью быта Иры и Мая, движимым в пределах среды обитания имуществом. Из чемодана в тумбочку, из тумбочки в чемодан.

     ‹...› Дома всё было как прежде. Только на стенах не видно было рисунков, картин. Исчезновение со стен картин объяснилось так: все работы и снятая с подрамников живопись были отцом упакованы. А у рабочего места на стене была памятка — что спасать:
     • чемодан с рукописями Велимира;
     • рисунки и живопись (часть) Веры Хлебниковой;
     • его собственные работы.
     Часть живописи и рисунков для рассредоточения была свезена на хранение к Павлу Григорьевичу Захарову ‹...›
     Шел август месяц. В Москве почти ежечасно взвывали сирены воздушной тревоги. И на дома летели не только фугасы, но и зажигательные бомбы. Вне очереди, почти ежедневно в тревогу отец отправлялся на чердак. И однажды спас-таки дом от пожара, с трудом выковыряв зажигательную бомбу, впившуюся в деревянную балку перекрытия.
Митурич М.П.  Воспоминания.
———————
Завещание.
     Вот моё имущество, которое состоит:
     Из рукописей Велимира Хлебникова и его рисунков;
     Живописи, рисунков, рукописей, патентов и моделей моего творчества;
     Пожиток нашего обихода и иконографического материала;
     Писем и рукописей Екатерины Николаевны Хлебниковой и Владимира Алексеевича Хлебниковых.
     Взять в своё распоряжение сыну моему возлюбленному Маю Петровичу Митуричу-Хлебникову с тем, чтобы он взял на себя труды донести до света наши труды, умно, с наименьшим повреждением собрания, присоединив к ним также и свои труды, начиная с 4-летнего возраста.
П. Митурич, 1943.

     И вот Май на переломе 70–80-х XX AD приступил к указанным выше трудам: пустил изделие рук Иры по рукам. То есть в Самиздат.
     Вместе с последней волей Велимира Хлебникова. На которую мало кто из обладателей папок-скоросшивателей и самодельных томиков обратил внимание. Даже так: никто не заметил. Один только самиздатчик оказался глазастым. Или воображулистым.
     И вот я выношу на твой суд, суровый и справедливый, свои домыслы:

     Потом он меня спросил:
     — Вы коммунист?
     — Беспартийный.

     Спросил так потому, что Фопка на протяжении 23–27.VI.22 не раз и не два навещала умирающего чуж-чуженина в отсутствие и без ведома супруга своей хозяйки.
     Которого ставила в ничто за семейную бесполезность. Муж, объелся груш. Пятое колесо в телеге. Чемодан без ручки. Не пришей кобыле хвост. Холуй. Дармоед. И всё такое. Вот она зашла в предбанник и говорит:
     — Крещёный ли ты, мил человек?
     Она со всеми была на “ты”, Федосья Никитична Черняева (ок. 1870 – ок. 1960). Последняя собеседница татя небесных прав для человека. Который переходил на “ты” с большим скрипом. Пуд соли вместе, не раньше.
     — Да, — отвечает Хлебников.
     — Будешь собороваться, позвать батюшку?
     — Нет.
      Фопка неодобрительно качает головой и удаляется в направлении вертограда Господня, ибо умрёт в первый день Пасхи. Возникает Митурич.
     — Вы коммунист?
     — Беспартийный.

     Вопрос был задан до 25 июня 1922 года включительно. Ибо

     ‹...› С Хлебниковым вот как: 23-го в больнице окончательно решили безнадёжность положения Велимира и сомневались даже, что я его довезу до деревни (15 вёрст). Но сам он желал очень этого и с трепетом ждал часа отъезда из больницы. Я его помыл, переодел в своё, причём он настаивал, чтобы ему надели брюки и сапоги, что, конечно, не было осуществимо, т.к. не на что одевать, у него уже выпало мясо около тазобедренного сустава и обнажена кость. Вообще разлагается невероятно быстро, так что думать о приостановке процесса нельзя (мнение врача больницы Бассон). Сегодня третий день, как он проводит у нас. Головы не поднимает. Распухли шея, язык. Речь совершенно непонятная, едва пьёт, дышит с трудом, в горле клокочет. „Уже ходит хорохоль”, — сказал один старик-мужик — предсмертное дыхание. Ему уже ничего, конечно, не нужно. Но теперь наступит другая задача: собрать всё его творчество, которое потерпело „страшный разгром”, как он говорит, за весь его жизненный путь.
Из письма Льву Аренсу.
Цит. по:  Мирзаев А.  Летописец будетлянский // Хлебниковские чтения. Л., 1990. С. 136

———————

     25.VI. Вася принёс васильки и поставил отдельно рядом с букетом. “В цветах вижу знакомые лица...” “Я знал, что у меня выдержит дольше всего голова и сердце...” Ночью прилетала ворона и стучала в окно. Я отогнал её.
     26.VI. Опухоль шеи. Речь непонятная. Левая рука перестала двигаться, правая непрерывно трепетала.
     27.VI. Утром на вопрос Федосьи, трудно ли ему? — ответил: “Да”. Сделал глоток воды и вскоре потерял сознание. На зов мой не отвечал и на касание не реагировал никак.
П. Митурич.  Моё знакомство с Велимиром Хлебниковым

     Так почему в изданиях 1997 года (RA и «Наше наследие») Май вымарал этот вопрос и ответ на него?
     Соображния мои таковы. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? На дворе XX, а на пороге XXI AD. Карфаген уже разрушен, и землю его посыпали солью. Чего доброго, этот разговорчик подхватят страдальцы по светлому прошлому. Подхватят, разовьют:
     — Вы коммунист?
     — Беспартийный.

     — Попробуйте только позвать попа. С того света достану.
     Обнародуешь суровую правду, а раньшевики, прошлецы и вчерахари уронят скупую слезу:
     — Вот как умирал настоящий большевик-ленинец тов. Хлебников В.В.!
     Баньку против банков двинут, как бронепоезд с запасного пути. Не надо этого. И — вымарал.

     А Велимир лежал и слушал пульс. В юности каких только пособий не начитался, избрав стезю. Естествоиспытатель в полевых условиях должен уметь всё. Костёр без единой спички, каша из топора. Из каменного топора, поскольку железный утопили вместе с крупой. Перелом, солнечный удар, обморожение, зубная боль, глисты. Врача не дозовёшься, помоги себе сам. Изучил «Книгу исцеления» Авиценны, свод Аверроэса и так далее, включая «Чжуд-Ши» в переводе Бадмаева. Изучил, то есть пожизненно помнит почти дословно.
     Сердце в полном порядке. Упорно гонит гниющую кровь прямиком в мозг. Сознание уже мутится.
     — Скоро Ум умрёт.
     — Ум ум-рёт. Ум ум-рёт, — поддакивает пульс.
     — Фопка придёт обмывать и обряжать моё мясо. На глаза положат медные пятаки. Руки сведут крест-накрест и свяжут. Волосатый священник с длинною гривой прогнусит отходную. Потом зароют и поставят крест. Крест на Повелителе Миров. Крест на Повелителе Миров. Крест на Повелителе Миров.

     — Вы коммунист?
     — Беспартийный.

     — Именно так и будет, он же беспартийный...

     Однако возможен и противопложный ход мысли:
     — Вы коммунист?
     — Беспартийный.

     — Слава Богу, похоронят по-человечески...

     Догадываешься, к чему я клоню? То-то и оно: И я уйду в страну теней. / Тогда беседе час. Умрём, / И всё увидим, став умней.
     Станем умней, то есть увидим то, чего не открыл себе и нам Пётр Васильевич Митурич.
Всего-то и надо было переспросить:
     — Беспартийный, а что?
VII. От пуговиц ниточки
     Будь проще — и люди к тебе потянутся. Потянутся, достанут своей простотой. И рванёшь от них на разрыв аорты. Или так: потянутся, дотянутся, обнимут. Получай тот же самый разрыв аорты. Не говоря о боковом смещении позвоночного столба относительно продольно сдвинутого таза. Допрежь благоустроенных по образу и подобию сам знаешь Кого.
     Лучший (кроме поста и молитвы) способ опроститься с пользой для здоровья — переменить одежду. Долой вычуры и выкрутасы, да здравствует скромная добротность.
     Итак, принимается решение переменить прядено-тканую кроено-шитую оболочку тела. Не своего, знамо: своя рубашка ближе к телу. Переменить у ближнего.
     Так он и позволил. Ни один дядя с улицы не допустит внешнего поползновения коверкать его бытовой уклад и привычки.
     Дядя с улицы сутки напролёт.
     Сутки, двое, трое напролёт, круглый год под небом голубым.
     Дядя босяк | галах | горчичник | зимогор | лохмотник | ракло | золотая рота. Наш современник дядя бомж, короче говоря. Или наш современник дядя бич, золотая рота в сокращении донельзя.
     Предваряя разрешение встрять в подробности его надкожного покрова, дядя бич потребует осязаемой лично им выгоды. Знойным летом в прорехе уютнее, например. Катись колбаской со своей подачкой мзды штанами, гражданин благодетель. Мои условия: шатёр с Шехерезадой на тысячу и одну багдадскую ночь, ни копейкой меньше. Зима катит в глаза? Извольте заодно с песцовыми унтами предоставить шубу на горностаях, милостивый государь. Соболью доху, так уж и быть. А пуховик свой впаривайте пугалу огородному. Дублёнка? Впаривайте пугалице огородной.

     О-хо-хо. Впредь наука: для здоровья полезнее опрощать не дядин прикидон, а его постельно-бельевые принадлежности. Дяди с улицы, В.В. Хлебникова. Без определённого места жительства до такой степени, что домовитый Н.Н. Асеев высидел определение этой привычке: бродячая тень.

     ‹...› Он шёл, как будто земли не касаясь, не думая, в чём приготовить обед, ни стужи, ни голода не опасаясь, сквозь чащу людских неурядиц и бед. Бывало, его облекут, как младенца, в добротную шубу, в калоши, и вот неделя пройдёт и — куда это денется: опять — Достоевского «Идиот»! Устроят на место, на службу пайковую: ну, кажется, есть и доход и почёт. И вдруг замечаешь фигуру знакомую: идёт, и капель ему щёки сечёт. Идёт и теребит от пуговиц ниточки; и взгляда не встретишь мудрей и ясней... Возьмёшь остановишь: „Куда же вы, Витечка?” „Туда, — отмахнётся, — навстречу весне!” Попробуйте вот, приручите, приштопайте, поставьте на место бродячую тень: он чуял в своём безошибочном опыте ту свежесть, что в ноздри вбирает олень.
Николай Асеев.  Маяковский начинается. Из главы «Хлебников».

     Наволочка — заношенное В.В. Хлебниковым (без малого век) постельное бельё. Даёшь просто бельё, не постельное! Подштанники с оторванными тесёмками, сорочку из порыжевшей бязи.

     Он был в нижнем белье солдатского образца из дешёвой, слегка порыжевшей бязи. На плечи был накинут серый халат, который ему едва доходил до колен.
А.Н. Андриевский.  Мои ночные беседы с Хлебниковым.
www.ka2.ru/hadisy/besedy.html

———————
      В бесприютной, нежилой, как чердак, но очень светлой мансарде на стенах мотались остатки весьма левых холстов и плакатов, а на окнах — о, чудо! — висели совершенно целые, совершенно прочные парусиновые занавески. Мы радостно сорвали их с карнизов, и умная умелая Настя сшила из них великолепные — как раз по сезону — брюки нашему Велимиру.
Рита Райт.  „Все лучшие воспоминания…”
www.ka2.ru/hadisy/rita.html

     Бывала и мешковина, так точно. Мешок с пазухой и тремя скважинами. Одна для головы — думать, остальные для рук. Левая непрерывно подтаскивает (обрывки бумаги, которые он вытаскивал из-за пазухи), правая непрерывно перелагает выдумки значками кириллицы.
     Не то, не самый край опрощения... Даёшь от пуговиц ниточки!

Что-то разрыли, нашли пуговицу и кость, горсть земли взяли;
прах представлял собой горсть земли и несколько пуговиц.
копнули в примерном месте, нашли пуговицу и что-то там ещё;
горстку земли да пуговицу похоронили в реалистическом стиле;
нашли пуговицу, взяли оттуда горсть земли и всё это символически захоронили на Новодевичьем;
раскопали могилу, собрали какие-то кости, пуговицы. Всё это отправили в Москву и там захоронили;
насыпав в пакет немного земли, и кинув туда найденную пуговицу и какую-то чужую, может быть даже и нечеловеческого происхождения костяшку, неудавшиеся гробокопатели отбыли в Москву, чтобы закопать изъятую с Ручьёвского кладбища символическую горстку земли с чьими-то останками непременно на Новодевичьем кладбище.

     Видал, что творится? Не те ниточки. Не остатки прежней роскоши прядено-тканой кроено-шитой оболочки В.В. Хлебникова, а движимое имущество пуговицы-оторвы. Называется восстание вещей. Затеребил-задёргал до вооружённого мятежа. Пуговичный путч.
     Ну я и запулил, сам скажу. Застёжкин бунт, петличная крамола. Трижды отрекаюсь. Не крамола, а побег из петли, противление насилию посредством ног. Дала тягу, вот и весь путч.
     Посредством ног, подчёркиваю на две черты. Русский народный Колобок тоже дал тягу. И покатился по наклонной плоскости.
     Нижние-то конечности бабушка не испекла.
     Ино дело пуговица-оторва: были ниточки-путы, стали ноги путницы. Русской народной. Даже так: cвяторусско-всенародной путницы.
     Выделение цветом, да. Раскраска под озимую лазурь — не из калифорнийской повестушки. Import substitution in Russia. Лучезарный перл отечественного производства взамен тусклой забугрятины: самодвижно-мыслящая пуговица. Рассудительные сапоги-скороходы пополам с вундер-ковром-самолётом и тугодумной печью Емели, как-то так. Уже всё про всё понимает, но изъясняется покамест посредством жестов и детского лепета. Бу-бу-бу.
     Зато ножками топ-топ-топ. Сама-сама-сама.
     Эдакая пупс-муньмуня. И обожает общество себе подобных пупсов до страсти, как предыдущая матрёшка. Называется родо-племенная заединщина-междусобойчик.
     Смуглянки относительно льняно-русопятых самодвижек весьма редки. Даже так: сроду никогда. Мне ли не знать, собирателю. Пуговичный Плюшкин пополам с Джеком Потрошителем и сиреной Одиссея. Удав-скликатель, хе-хе.
     Эти вот, с лиловато-лазоревыми глазёнками, скучковались единообразно: побег от родителей через помойное ведро. Такова сила моего искусства убеждать (animal magnetism). Сам скажу: скотина, зато притягательная.
     Ну и дуры, что поддались. Как же я не скотина, если обрываю ноги сорванчихам и пришиваю остальное на первоисточники. Не спеша, торопиться не надо. Пришью, оторву, снова пришью. Но уже дороже: Чичиков обещал заехать на обратном пути с Дальнего Востока. Отсижу, говорит, за подделку мёртвых душ — куплю посмертную пуговицу Хлебникова.

Велимир Хлебников и ручьёвцы
      ‹...› И всё же самая большая гордость местных жителей — могила на деревенском кладбище, где находится прах известного поэта начала прошлого века Велимира Хлебникова, того самого, который носил свои стихотворные наброски в наволочке за спиной. И хоть сам поэт жил не в Ручьях, а в ближнем Санталове, да и там всего три своих последних месяца в жизни, в Ручьях о нём помнят.
     В 1986 году здесь вместе с открытием памятника на его могиле, автором которого был московский скульптор Вячеслав Клыков, появился и музей имени поэта. Его экспозиция небогата. Раритетом можно считать только подлинник издания поэмы «Ладомир». Сохранились также бревенчатый угол бани, в которой жил Хлебников в 1922 году, и могильная доска с выбитым на ней именем поэта. Больше всего в музее, занимающем две комнаты и коридор, афиш с вечеров памяти поэта, репродукций его рисунков, записок, копий газетных статей о Хлебникове. Экскурсии по музею проводят местные школьники во главе с Ларисой Мельниковой, учительницей русского языка и литературы ‹...›
     — До 1960 года прах был точно здесь, — рассказывает Лариса Мельникова. — В том году его решили перезахоронить. Это было такое время, когда могилы известных личностей старались сделать более доступными для людей. Кому захочется специально ехать в глухие Ручьи. Удобнее отправится на Новодевичье кладбище в Москве, где похоронены и родители поэта. Но свидетель перезахоронения, женщина, чей муж был похоронен рядом с Хлебниковым, говорит, что могила была разрыта не в том месте. Прах представлял собой горсть земли и несколько пуговиц. Забирали его летом, а один из поэтов, бывший на перезахоронении, написал о том, что оно было зимой. Но разрывать могилу, чтобы проверить, там ли прах, мы не будем.

     Это заметка Елены Кузьминой из web-издания «Новгородские ведомости» от 21 апреля 2005 года. А вот заметка безымянная, из www.tribuna.ru от 20 октября 2004 года.

Святые места
     У поэта нет могилы. А как же могилы Пушкина? Есенина? Пастернака? В том-то и дело, что это лишь знаки их физического отсутствия. Что пересиливает: знак физического отсутствия или расставленные вехи подлинного творческого бытия — в слове и в памяти? Если уж говорить о названных знаках, то нет могил у Павла Васильева, Осипа Мандельштама, Николая Гумилёва. Есть только приблизительное место захоронения Марины Цветаевой.
     А у пророка-будетлянина, Председателя земного шара Велимира Хлебникова — ещё загадочней: у него аж две могилы! Одна — на Новодевичьем, а другая — в деревне Ручьи Крестецкого района Новгородской области.
     Хлебников скончался поблизости — в деревне Санталово, куда он в 1922 году приехал к сестре Вере из Петрограда. Ушёл умирать в баню — не оттого, что “все его забыли”, а потому что как истинный поэт думал о других — обрегал их от сыпного тифа, которым, судя по всему, заболел.
     Через много-много лет Май Митурич со товарищи решил разыскать могилу поэта, чтобы перенести его прах в Москву. Толком не выяснив (хотя живой путеводитель скрывался в облике обитающей рядом старушки), копнули в примерном месте, нашли пуговицу и что-то там ещё — и это нечто “упокоили” на Новодевичьем кладбище. А ведь Хлебников предупреждал: “Горе и вам, взявшим неверный угол сердца ко мне...”

     Не знаю как ты, а я самодур до мозга костей. Что хочу, то и ворочу, никто не указ. То вознесу его высóко, то брошу в бездну без следа. Или сразу брошу, не вознося. Или брошу, а потом вознесу. Смотря по настроению дурачить.
     Его, подчёркиваю на две черты. Новгородца.
     Такое, например, настроение: c какой стати я буду пыхтеть ради всемирной славы туземного (autochthonous | aboriginal | indigenous) дяди. Сроду никогда не буду пыхтеть. С меня довольно прекрасной половины Земли Новгородской, см. главу «Битва железных старушек».
     Решено и подписано: весь дальнейший новгородец пойдёт у меня под личиной. Так называемая в народе харя. Совлечь её тебе, завсегдатаю Мировой сети, большого труда не составит: copy–paste в поисковик — и вот она, борода с бородавками. Дал, к примеру, наводку пуговица промолчала — получил таковы слова за подписью их сочетателя:

Забросили хищно невод,
Луч зелёный в руках натянулся.
Скользнул невод по глубине вод,
Но Хлебников увернулся.
Горстку земли да пуговицу
Похоронили в реалистическом стиле.
Хотели загнать ветер в улицу,
Но между пальцев упустили.
Пили коньяк и судачили,
Что дельце обтяпали живо:
По счёту за гроб уплачено? —
Так спи себе, где положили!
Спи, Новодевичий пленник...
Но пуговица промолчала.


     Эдак можно далеко зайти, вот в чём беда. Называется поза и рисовка туманного Альбиона. Изящное искусство наживать себе врагов, иначе говоря. Не знаю как ты, а я презираю возню с намёками, полунамёками и тайночками. Лично мой образец для подражания — беззаветный правдолюб Яков Петрович Голядкин.

     До сих пор, господа, вы меня не знали. Объясняться теперь и здесь будет не совсем-то кстати. Скажу вам только кое-что мимоходом и вскользь. Есть люди, господа, которые не любят окольных путей и маскируются только для маскарада. Есть люди, которые не видят прямого человеческого назначения в ловком уменье лощить паркет сапогами. Есть и такие люди, господа, которые не будут говорить, что счастливы и живут вполне, когда, например, на них хорошо сидят панталоны. Есть, наконец, люди которые не любят скакать и вертеться попустому, заигрывать и подлизываться, а главное, господа, совать туда свой нос, где его вовсе не спрашивают… Вот, господа, мои правила: не удастся — креплюсь, удастся — держусь и во всяком случае никого не подкапываю. Не интригант — и этим горжусь. В дипломаты бы я не годился. Говорят еще, господа, что птица сама летит на охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это ещё вопрос, господа!

     И кто же устыдит и укорит, как не приснопитающий мя образчик? Довольно недомолвок. Решено и подписано: поименую всех и каждого, невзирая на половую принадлежность. Во-первых, молчаливую пуговицу возгласил Васенька Буслаев, во-вторых — к новгородской удали примазались питерцы.

     ‹...› В баню Митуричи перевели Хлебникова, видно, из опасения, что он может заразить детей. Там, в баньке, он и будет лежать до последнего своего часа.

Мне много ль надо?
Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака.


     Судьба будто посмеялась над ним. Теперь он действительно видел только небо да облака. И ещё через открытую дверь баньки — речушку с ласковым названием Ольшонка.
     Художник Митурич зарисовал поэта, лежащего в этой баньке, а также окрестности вокруг неё. За что ему, конечно, спасибо. Но не замани он поэта в Санталово, возможно, тот ещё пожил бы. И уж, по крайней мере, не умирал бы в таких муках...
     В 1970 году в Санталово приехали сын Митурича Май и с ним кто-то из писателей. Чтобы перенести прах Хлебникова в Москву. Люди из Москвы нашли не очень трезвого могильщика, и тот показал им место, где якобы похоронен Хлебников. Раскопали могилу, собрали какие-то кости, пуговицы. Всё это отправили в Москву и там захоронили.
Виталий Познин.  Былинки. Председатель земного шара.
www.proza.ru/2011/04/24/1114

     Виталий Познин, профессор кафедры телережиссуры и тележурналистики журфака СПбГУ. Член редколлегии СПб-ского журнала «Аврора». И внимательный читатель заметок Петра Митурича, потаенных от мировой общественности. Сравни:

Пётр МитуричВиталий Познин
— Вы завезли меня в малярийное место, — бросил он мне упрёк.За что ему, конечно, спасибо. Но не замани он поэта в Санталово, возможно, тот ещё пожил бы.

     Самое время справиться у обманутого (шляпа | лох | попандопола | пшат | штемп | чмырь | муфлон | дундук | обалдуй | гной | чмо | пус | ихор и т.п.) П. Митуричем В.В. Хлебникова, как этот недотёпа (недотыка | растяпа | колпак | лопух | долото | вахлак | фетюй и т.п.) истолковывал самодвижные перлы Новгородчины, отнюдь не подозревая покамест о Санталово, Крестцах и Ручьях.

     Я верю, что перед очень большой войной слово ‘пуговица’ имеет особый пугающий смысл, так как ещё никому не известная война будет скрываться, как заговорщик, как рано прилетевший жаворонок, в этом слове, родственном корню ‘пугать’.
Ка, глава 6

     Переводится на шершавый язык обыденности следующим образом: не береди пуговицу на груди молодецкой, а то костей не соберёшь.

Молодой боярин Дюк Степанович
Бе́рет плеточку шелкову во белы́ ручки,
Про́вел плеточкой шелко́вой по бело́й груди,
Еще петелки-ты свищут по-соло́вьему,
А-й то пуговки крычат-то по-звериному.
Молодой боярин Дюк Степанович
По бело́й груди стал плеточкой поваживать,
А-й народ стал падать на кирпичной мост
От того от по́свисту соло́вьего,
От того от по́крыку звериного.


     И это горе-злосчастие произошло-случилося потому, что

А пуговки были вольячные,
А лит-то вольяг да красна золота,
Петельки да из семи шелков,
Да и в пуговках были левы́-звери,
А в петельках были люты́ змеи.


     Имея неограниченное доверие к твоим способностям сопрягать далековатые от очевидности явления и делать правильные выводы даже из неверных посылок, брошу-ка я самодвижную пуговицу за борт и дам парусу полную волю. Не утопнет, поди. Расступись, волна плескучая: кто куда, а я в Китай. Вещий Олег современности. Ужо прибью щиты червленые на Велику Стену Поднебесную!
     Или не кидать? Как бы чего не вышло.

А было ли перезахоронение?
     Дальнейшие исследования в архивах показали, что никаких документов на вскрытие могилы и разрешений на изъятие праха для перезахоронения не существует в природе. Никто из родственников и иных людей не заявляли о необходимости перезахоронения в органы местной власти. Поэтому Крестецкий районный исполком не создавал никаких комиссий для эксгумации и не принимал никаких решений. И если что и произошло, то это были самовольные действия неизвестных лиц, участвовавших в противозаконном, вандальном акте. Ссылки на якобы существовавшую справку-разрешение от сельсовета необоснованны. Так как сельсовет, по словам юристов, не обладал полномочиями решать подобные вопросы. Если сельсовет и выдал подобный документ, то он изначально не имел никакой силы. Да и весь процесс перезахоронения иначе как кощунством не назвать: в летнюю пору некие люди, не уведомляя уполномоченную местную власть о своих намерениях, проникли на территорию заросшего сельского кладбища. Не присутствовали ни представители власти, ни эксперты, способные идентифицировать личность покойного. Организаторы этого акта не удосужились даже найти людей, кто достоверно мог показать место захоронения, не говоря о соблюдении процессуальных норм и ритуала перезахоронения. Не зная места подлинной могилы, при помощи случайных местных жителей наугад произвели какие-то беспорядочные раскопки. Естественно, найти ничего не смогли. Похоже, что они и не ставили себе такой задачи. Их вполне устраивала имитация перезахоронения. Насыпав в пакет немного земли, и кинув туда найденную пуговицу и какую-то  чужую,  может быть даже и нечеловеческого происхождения костяшку, неудавшиеся гробокопатели отбыли в Москву, чтобы закопать изъятую с Ручьёвского кладбища символическую горстку земли с чьими-то останками непременно на Новодевичьем кладбище.
     Спустя полгода, морозной зимой на Новодевичьем кладбище Москвы, как описал это действо в своём стихотворении «Перепохороны Хлебникова» Борис Слуцкий, „кучка малая людей знобко жмётся к праха кучке” в январскую „стынь, ледынь и холодынь ‹...› зарыли ‹...› праха малый колобок”. Невольно возникает вопрос: а где, и насколько достойно в течение полугода хранилась авоська с „праха малым колобком” Великого Поэта?
     Весь этот процесс перезахоронения без соблюдения протокола, традиций и ритуала выглядит недостойным, глумливо-шутовским действом „кучки малой людей”, которые вдобавок ко всему сотворили ещё один кощунственный акт — возложили на условную могилу поэта на Новодевичьем кладбище Москвы  надгробие чужого неведомого человека  — “подлинную каменную бабу” с одного из древних безымянных захоронений далёких степей Калмыкии.
Александр Алексеевич Кочевник.  Велимир Хлебников — закат жизни... и далее.
Издание третье, исправленное и дополненное. Великий Новгород, 2013.
www.proza.ru/2012/07/05/905

Продолжение следует

     содержание раздела на Главную